Зовут меня Егор. Сорок два года. Два из них я живу так, что покойники на кладбище завидуют. После развода я сделал единственно верный шаг: продал всё, что не влезло в «Ниву», купил дом в такой глуши, что даже местные алкоголики сюда не доезжают, и зажил. Жена моя бывшая называла меня «эмоционально замороженным». Ага. Замороженным. А то, что я просто не хотел обсуждать с ней цвет новых штор три часа — это, оказывается, диагноз. Ну и чёрт с ней. Со шторами и с диагнозом.
Дом у меня — не дом, а песня. Сруб на берегу речушки Угрюмки. Река, как и я, нрава мрачного, но без подлости. Баня — черная. Это когда дым внутрь, а кайф наружу. Кот Степан — бандит рыжий, поджопник мохнатый, которого я подобрал доходягой. Теперь этот гад весит десять кило и смотрит на меня как на обслугу. Огород. С кабачками у меня отношения сложные. Я их сажаю для души, а они растут, как бешеные, и я не успеваю их раздавать. В погребе ряды банок с огурцами и помидорами, закатанными собственноручно. Рецепты брал из интернета, пока тот у меня ещё был. Сейчас интернета нет. И, поверьте, это не потеря. Это обретение.
Мой график — мечта буддиста. Встал на рассвете, потому что кот орёт. Жрать он хочет, видите ли. Завтракаю чаем из трав, иду на огород, дёргаю сорняки. Потом чиню что-нибудь. В этом доме всегда есть что чинить: то крыльцо скрипит, то забор покосился, то мотор на лодке характер показывает. Вечером — рыбалка или баня. И тишина. Тишина такая, что слышно, как паук в углу портянку наматывает. И мне это нравится. После бани сижу, пью чай с мятой и думаю: «Егор, у тебя всё зашибись». Никаких баб. Никаких истерик. Никаких «нам надо поговорить».
Бабы для меня теперь — стихийное бедствие. Симпатичное, завораживающее, но бедствие. После развода я вывел классификацию: есть истерички, которые выносят мозг ложкой, и есть тихушницы, которые копят обиды годами, а потом как ебанут по голове — и ты стоишь, гадаешь, за что. Ни с теми, ни с другими я больше не связываюсь. Мне хватает Степана. Он, конечно, тоже тот ещё манипулятор, но его требования сводятся к еде и чтобы я не двигался, когда он спит у меня на животе.
И вот сижу я такой довольный в предбаннике, распаренный, в одних штанах, чай пью, на Степана гляжу. А он на лавке развалился, пузо греет. Благодать. И тут — звук. Чужой. Механический. Рёв мотора, который явно не местный. По нашей дороге, которая скорее направление, чем дорога, шуршит кто-то на низкой резине. Звук приближается, натужный, злой, и глохнет прямо у моих ворот. Степан делает морду кирпичом и лезет под крыльцо. Умный кот.