Торано уснул практически мгновенно, и его аура тоже вскоре успокоилась. Однако поскольку сон ничего не решал, то я наскоро пробежался по дому. Незаметно усыпил мать парня, на лице которой заметил подсохшие слезинки, не находящую себе места от беспокойства сестру и всех до единого слуг, чтобы не мешались. Ну а когда в доме остался всего один бодрствующий человек, я незаметно проник в его кабинет и, пока эрт Торано-старший яростными движениями набивал курительную трубку, одарил его второй иглой. С чуточку иным зельем, нежели то, которым я наградил его единственного сына.

От удара мужчина вздрогнул и выпустил из рук полупустую трубку. Его лицо окаменело. Пролегшие на лбу и вокруг лба складки самую чуточку разгладились. Однако когда я заглянул ему в глаза и увидел в самой их глубине не столько гнев, сколько отчаяние, то передумал просто промывать ему мозги. А вместо этого усадил за стол и коротко велел:

— Рассказывайте.

И эрт Торано послушно принялся говорить. Ровно, обстоятельно, по пунктам. О том, почему был категорически против поступления сына на боевой факультет. Почему не одобрял его выбор. Почему прилагал столько усилий, чтобы забрать Витора из академии или хотя бы отговорить его от участия в боевой тройке. И почему впал в такую ярость, узнав, что не далее как прошлой ночью упрямый мальчишка выкинул очередной опасный финт и по глупости едва не погиб.

Причем по мере того, как Торано-старший делился со мной самым сокровенным, я неожиданно осознал, что еще очень многого не знаю о людях. В том числе и о том, что касается отношений отцов и детей.

— Значит, вы за него боитесь… — протянул я, когда отец Витора умолк и обессиленно уронил руки на столешницу. Сильный, крепкий, уверенный в себе мужчина, у которого при упоминании о сыне начинал явственно подрагивать голос.

— Боевые тройки выпускаются академией в возрасте от двадцати двух до двадцати пяти лет, — подтвердил он мою догадку. — К тридцатилетнему возрасту сохраняет целостность всего половина. Остальные погибают или расформировываются. А до сорока доживает всего треть, так что в боях со скверной мы теряем самое молодое и самое перспективное поколение.

— Полагаете, что у Витора нет шансов?

— Я знаю статистику, — помертвевшим голосом отозвался мужчина. — Мой сын неглуп, однако вряд ли он окажется любимцем судьбы. Если очень повезет, он вернется домой живым. Но при этом будет искалечен или физически, или морально. Потеря даже одного члена тройки приносит боль и оставляет глубокую душевную рану. Ее не залечить ни амулетами, ни травами, ни выпивкой. Она останется с тобой навсегда. Я знаю. Я через все это проходил. И такой судьбы сыну не желаю, тем более что он у меня один.