— Это будет больно? В смысле, так же плохо, как тогда, когда мне пришлось пропускать через себя души?

— Хуже, Вилли, — тихо ответил темный бог. — Намного хуже.

— Тогда за дело, — кивнул я и приложил сожженные почти до костей ладони к проклятому алтарю.

* * *

Как же хорошо, что я лишен способности чувствовать боль.

Стоять у алтаря оказалось совсем несложно, ничего особенного поначалу я тоже не ощущал. Однако обратил внимание, что сила, хранящаяся в алтаре, и та, что жила во мне, заметно отличались. В том плане, что моя была легкой и воздушной, как облако, тогда как эта больше походила на загустевшую смолу, от которой сложно было оторвать хотя бы кусочек.

К тому же мое проклятие с самого начало вело себя послушно и, как только я понял, что его можно контролировать, ни разу меня не подвело. А это… мне казалось, что я пытаюсь сдвинуть с места целую гору, тогда как сама она при этом упорно пятится и всеми силами пытается сопротивляться.

Это была не моя сила. Слишком большая, слишком тяжелая, чтобы ею управлять. Мне понадобилось приложить немалое усилие, чтобы хотя бы начать вытягивать ее из алтаря.

Дело шло медленно, сложно. Мои руки, казалось, намертво прилипли к скале, и через них в меня буквально по каплям вливалось вязкое содержимое, из-за которого я очень скоро стал ощущать, что меня постепенно наполняет нечто темное, опасное и настолько агрессивное, что рядом с ним все мои прежние возможности казались нелепыми и смешными.

Как и обещал мне Мор, это оказалось нелегко. Нелегко просто стоять, чувствуя, как меня неумолимо заполняет частица мира мертвых, попутно уничтожая то, что делало меня живым. Нелегко смотреть, как это происходит. Видеть, как постепенно чернеет кожа. Ощущать, как чужое проклятие пропитывает каждый мой орган и каждую клетку, стремясь необратимо ее изменить. Нелегко ждать того момента, когда она заполнит мое тело полностью и, почти не встретив сопротивления, начнет просачиваться сквозь поры наружу. Однако хуже всего оказалось слышать раздающиеся снаружи крики и молча гадать, успею ли я обескровить стелу до того, как она опомнится и заставит гидру обратить на меня самое пристальное внимание.

В таком состоянии я больше не мог оказывать ей сопротивление. Не мог отвлечься. Не мог помочь мрону. Я больше вообще ничего не мог, потому что тело довольно быстро перестало меня слушаться. Поэтому мне приходилось стоять и ждать, гадая, как быстро оно сломается и начнет разрушаться.

Первые тревожные звоночки я отметил, когда мерзкая дрянь заполнила меня полностью, и у меня из глаз потекли кровавые слезы. Чувствовал я себя при этом так, словно я не мальчик, а стальная заготовка, в которую все льют и льют расплавленный металл, хотя давно пора остановиться.