— Повесить завтра утром, после исповеди.- сказал Ермак. — На воротах острога. Чтобы все видели и помнили: так будет с каждым предателем.

Елисея и Степана увели обратно в острог. За ними последовал отец Игнатий Тихомолв.

— Теперь — за работу! — крикнул Ермак. — Только так мы победим врага.

Люди начали потихоньку расходиться. Я тоже ушел. Напряжение спало, я понял, как устал за эти дни. Толком я и не спал. Вернувшись в избу, я упал на лавку и мгновенно уснул.

… На следующее утро двое дюжих казаков взяли Елисея под руки, повели к воротам. Шел сам, гордо выпрямившись. Ещё двое — Степана. Тот шёл, спотыкаясь, ноги подкашивались.

У ворот уже приготовили верёвки: перекинули через верхнюю перекладину, свили петли.

Перед острогом стояла толпа. К ней вышел Ермак, Матвей, другие сотники.

Я, хоть и пришел, отвернулся. Не хотел смотреть. Да, предатели. Да, заслужили. Но всё равно — тяжело видеть, как вешают людей. Смерть в бою все-таки что-то другое. На лодке я бы зарезал Елисея не задумываясь. А тут…

— Не поминайте лихом, — крикнул на прощание Елисей. — Я делал то, что считал нужным.

Степан молчал. Губы шевелились беззвучно — молился, наверное.

Накинули петли. Казаки подняли Елисея и Степана, отпустили, и они повисли над землей.

Собравшаяся толпа молчала. Даже те, кто вчера кричал «смерть», притихли. Многие крестились.

Ермак подождал с полминуты и громко произнес:

— Братцы! Пусть это будет уроком. Кто товарища предаст — сам зовёт свою смерть. Мы здесь одни против всех, и выстоим, только держась друг за друга. Запомните: предательство не прощается. Никогда.

— Верно! — откликнулись из толпы.

— Правильно!

— А теперь за работу, — велел Ермак. — Тела снимите и похороните за городом. По христиански. С молитвой.

Люди постепенно стали расходиться. Я тоже ушел. Надо идти в кузню.

….Я соскучился по работе. Не так, как по Даше, но все-таки. За несколько дней без меня работа не встала, хотя некоторая потерянность ощущалась. Новые печи еще не пришли в рабочее состояние, но людей мы готовили к работе в старых кузнях, превратившихся во что-то вроде учебных классов.

Народ встретил меня очень радостно. Особенно Лапоть. Двинул меня своей лапищей по плечу, заорал:

— Я знал, что ты вернешься!

Я тоже был очень рад его видеть. Хороший он человек. Веселый и доброжелательный.

Тогда, значит, так.

Линейки я уже сделал. Часть из них уже успели поломать, одну даже спалить о раскаленную заготовку, но другие — работают. Пока меня не было, своими силами люди сделали еще две на основании моего эталона. Я посмотрел — вроде похоже и даже очень. Глазомер у меня, похвалюсь, очень неплохой, но даже если пойдут ошибки, то они будут на всех измерительных инструментах одинаковые, поэтому на стандартизацию это не повлияет. Даже если наш миллиметр окажется в полтора настоящего, это будет означать только то, что сибирский миллиметр — самый большой в мире!