Этот аргумент, кажется, достиг цели. Что-то дрогнуло в глазах моего собеседника — возможно, воспоминание о ком-то близком или просто человеческое сострадание, пробившееся сквозь скорлупу официальности.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я доложу о вашем предложении. Но учтите — вас будут проверять. И не раз.

— Я готов к этому, — кивнул я. Шаг был сделан. И этот шаг мог изменить историю медицины в России на столетие вперед.

Пока Иван Дмитриевич переваривал то, что я сказал, я решил расставить окончательно точки над «ё». И обсудить ещё одну вещь. Слегка закашлявшись, я привлёк его внимание.

— А теперь, Иван Дмитриевич, давайте обсудим ещё одну немаловажную деталь, — произнёс я, наблюдая за его реакцией.

— Что же? — вскинулся он, нервно поправляя манжету рубашки.

— Нужно оформить патент.

Я смотрел на реакцию собеседника — да, нужно было, конечно, видеть всю гамму чувств, которая отразилась на его лице и в итоге перекосилась в кислую мину. Он словно пытался переварить услышанное, но что-то мешало ему принять это как должное. Его пальцы нервно забарабанили по столу.

— Так вот, — продолжил я, делая небольшую паузу для усиления эффекта. — Я настаиваю, чтобы он был… государственным.

Глаза Ивана Дмитриевича поползли вверх. Он даже открыл рот от удивления. Казалось, что его внутренний мир рушится прямо на моих глазах. Секунда, другая — и он наконец обрёл дар речи.

— Вот так, просто отдать в руки непонятно кого невероятную прибыль, которая могла бы обеспечить вас, ваших внуков и правнуков на безбедную жизнь? — его голос дрожал от удивления, а руки сжимались в кулаки, будто он пытался удержать ускользающее богатство.

Я же улыбнулся спокойно, словно мы обсуждали погоду, а не миллионы рублей:

— Не, ну раз вы так настаиваете, то в нём же и пропишем, что один процент от прибыли будет отчисляться роду Воронцовых. По моей линии.

Иван Дмитриевич замер. Его глаза сузились, оценивая мои слова, взвешивая их, прикидывая выгоду. Наконец, что-то решив для себя, он кивнул и тут же встал, резко отодвинув стул, протянул мне руку, требуя, чтобы я её пожал. В его взгляде читалось плохо скрываемое удивление — он явно не ожидал такого поворота.

Я не спеша ответил ему рукопожатием, чувствуя, как его влажная от волнения ладонь сжимает мою руку чуть сильнее необходимого. Мы стояли так несколько секунд, глядя друг другу в глаза, как два дуэлянта, только что договорившиеся об условиях поединка.

Он кивнул, слегка улыбаясь:

— Маловато вы попросили, Егор Андреевич, что такое один процент? — в его голосе сквозило нечто среднее между недоверием и восхищением. — Это… это капля в море!