Словно подкошенная, она рухнула на колени прямо посреди комнаты, и новая волна рыданий сотрясла её плечи. Но теперь это были слёзы радости — бурной, неудержимой, как весенний паводок.

Иван Дмитриевич переглянулся с градоначальником, потом едва заметно кивнул в сторону дверей. По этому безмолвному сигналу из полумрака выступили двое служек, которые до этого стояли настолько неподвижно, что я даже не заметил их присутствия.

Они подхватили под руки рыдающую женщину и, несмотря на её протесты, мягко, но настойчиво повели к выходу. Она всё ещё продолжала причитать, но уже тише, словно выпустив первый, самый страшный пар своего отчаяния:

— Глебушка мой… родненький… дай хоть взглянуть на тебя… хоть прикоснуться…

Когда дверь за ними закрылась, я повернулся к градоначальнику, чувствуя необходимость объясниться:

— Вы уж извините, я так понимаю, супруга ваша, но на самом деле я стараюсь здесь поддерживать чистоту. А она вот так, с улицы, руки не вымыв, не переодевшись, зашла туда, где ставим капельницу, — я кивнул на бутылку и на иголку в руке градоначальника.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась странная смесь чувств — благодарность, понимание и что-то ещё, похожее на уважение. Потом его губы тронула лёгкая улыбка:

— Ай, не обращайте внимания. Делайте, что нужно, — сказал он с тихим вздохом. — Делайте своё дело, Егор Андреевич. Я в ваших руках.

Я кивнул, проверяя, сколько ещё физраствора осталось в бутылке. Иван Дмитриевич бесшумно подошёл ко мне и тихо шепнул:

— Вы были правы, Егор Андреевич. Ваш метод действует. Градоначальник идёт на поправку.

Уже ближе к полуночи я ещё раз намешал физраствор и снова подготовил капельницу для градоначальника. Было заметно, что Глеб Иванович выглядит лучше. Кожа его больше не имела того пугающего землистого цвета, глаза прояснились, а дыхание стало ровнее.

Физраствор тонкой струйкой потёк по трубке, неся жизнь и исцеление в истощённый ядом организм.

Глеб Иванович смотрел на меня с какой-то новой ясностью во взгляде. Его сухие потрескавшиеся губы чуть заметно шевельнулись:

— Благодарствую, лекарь. Чувствую… что возвращаюсь…

Я ободряюще улыбнулся ему и поправил подушку:

— Отдыхайте, Глеб Иванович. Ваш организм сейчас борется с ядом, ему нужны силы. К утру вам станет гораздо лучше.

Градоначальник к моменту, когда уже нужно было вынимать иглу уснул. Я осторожно, стараясь его не разбудить, вынул её и перетянул сукном место прокола. Тот даже не проснулся. Сняв иглу и сполоснув ее в спирте, я убрал её обратно в шкатулку.

Мы с Иваном Дмитриевичем стали спускаться вниз по широкой лестнице. Дом погрузился в ночную тишину, лишь где-то на кухне слышался приглушённый разговор слуг и позвякивание посуды. Резные перила под моей ладонью были отполированы до гладкости шёлка — свидетельство многих поколений, спускавшихся по этим ступеням.