центру. До суда Сережа по получении обвинительного акта имел в канцелярии прокуратуры первое свидание со своими и сделал на них впечатление крепкого, бодрого, несмотря на все пережитое им. Публику на суд пускали по билетам; каждый обвиняемый имел право на пять билетов для родных; я с Марией и Тоней были записаны родственниками профессора Котляревского. Мне это было не особенно приятно, так как Котляревский оказался одним из доносчиков, поступившим так по малодушию, дойдя до такой необъяснимой трусости, что, забегая вперед, без особой нужды нашел для обвинения историческое исследование всего существования Национального союза с самого его возникновения и в связи со всеми бывшими, когда бы то ни было, противу большевистскими организациями и выступлениями. Еще до суда стало известным, что среди арестованных некто Виноградский, бывший паж и преображенец, потом предводитель дворянства и управляющий канцелярией тобольского губернатора Станкевича, выдал всю организацию и не только что знал, но и для пущей важности [и] добавил; кроме того, подсаженный тюремным начальством в камеры заключенных, выведывал от них то, во что не был посвящен, и сообщал тюремному следователю Агранову. Все обвинение было построено на сознании и доносе Виноградского, разоблачениях, сделанных по малодушию Котляревским, и на болтовне некоторых профессоров, как-то Муравьева и других. Следователь, чувствуя шаткость обвинения, всякими способами добивался хотя бы частичного сознания каждого обвиняемого, прибегая для сего к самым непорядочным способам. Так, Сережа потом рассказывал, что Агранов ему сказал, что его мать и сестра содержатся в одиночках до тех пор, пока он не выдаст своих сообщников; и когда Сережа отказался от такой подлости, он ему предъявил смертный приговор и дал на размышление 48 часов, так что Сережа двое суток ожидал ежеминутного расстрела, имея в кармане написанные им прощальные письма к матери и сестре. Когда и это не подействовало, Агранов предъявил ему показание Леонтьева и спросил, подтверждает ли таковое Сережа; последний, признав почерк Леонтьева, подтвердил показание, но оказалось, что это была ловкая подделка почерка Леонтьева; а Леонтьеву сделали то же самое, подсунув ему поддельное показание Сережи, и таким образом они оба невольно во многом проболтались и дали обвинению оружие против себя. Не будь всего этого, дело должно было бы быть прекращено, ибо ни свидетелей, ни вещественных документов, уличающих обвиняемых, не было. Еще с 21 июня на совещании адвокатов стало