с обедни у о. Алексия Мечева на Маросейке, которого просил усиленно молиться за Сережу, попал же я в суд все же еще до начала. Обстановка суда была для меня совсем необычна: судьи и Крыленко (обвинитель), в пиджаках, курили за судейским столом во время разбора, также острили и про заключенных, которые помещались на первой скамейке для публики, [но вос]прещалось лишь курить публике. Защитники расположились рядом с эстрадой и, навалив на стол и рядом стоящее фортепьяно всю свою верхнюю одежду до калош включительно, тоже немилосердно дымили. Вообще торжественности никакой. По просьбе Крыленко было оглашено несколько документов, и затем решили приступить к допросу обвиняемых в такой последовательности: первый Виноградский, второй Котляревский (оба как доносчики, на показаниях коих и строилось обвинение) и третий Леонтьев как главный деятель организации. Видя всех обвиняемых, мне грустно было, что Сережа в их среде, ибо ни с одним из них он не мог быть солидарным. Леонтьев, Щепкин и другие, кои казались нам в эту минуту симпатичными и сродными по взглядам, в сущности принадлежали к тем общественным деятелям, которые при царе шатали устои и затем были видными деятелями государственными при Временном правительстве, не говоря уже о других, как-то Кишкин, Мельгунов, Розанов и tutti quanti, принадлежащих к революционным партиям различных оттенков, до которых Сережа мог иметь касательство лишь как их противник по убеждению. Он единственный был чистейшей воды монархист, осуждающий революцию всю, от ее начала, в чем он расходился со своим отцом. Теперь-то, [когда] отец его скончался, он, понятно, никогда в этом расхождении не сознается, но что таковые были его верования, это я знаю из продолжительных предыдущих с ним о сем разговоров. В домогательстве защиты вытребовать из чрезвычайки материалы по делу Щепкина (Ник[олая] Ник[олаевича]), расстрелянного еще зимою прошлого года, дабы выделить что касалось в настоящем деле его, а что относится до настоящего обвиняемого Димитрия Митрофановича, племянника первого, было отказано, и это привело всех в уныние как доказательство предвзятости в суждениях трибунала. В этот же день утром Виноградский, находившийся на свободе, имел нахальство подойти как старый знакомый к двоюродному брату Сережи — Авинову и, когда тот не подал ему руки, с азартом заявил, что на него клевещут, а на суде выяснится многое, что его обелит, почему показания Виноградского ждали, хотя и с гадливостью, но с большим интересом. Когда начался его допрос, он был