и слышал я плохо. Но убежденный, что речь Крыленко была яростным требованием смертной казни, Лидов, казалось мне, как бы вымаливает у трибунала жизнь обвиняемых. Говорил он как старик, умудренный опытом, с какой-то ноткой жалостливости к самому трибуналу. Вспомнил он, как во все времена ему приходилось сталкиваться с несчастными, коим грозила смерть. Напомнил он членам трибунала, сколько из их братьев-единомышленников он спас от петли, не останавливался он и тогда над мыслью симпатичного ему по взглядам подзащитного, видел он в нем лишь несчастного и для спасения его обивал все пороги тогда власть имущих; но колесо Фортуны повернулось — спасенные им от петли судят тех, к коим тогда Лидов обращался за спасением первых. Один из членов суда, Галкин, увлекшись, как будто поддакивал Лидову, качал в такт его речи головою и даже, говорят, довольно громко сказал «помню». В публике сейчас же распространился слух, что Лидов этого самого Галкина спас от петли. Общее впечатление от речи Лидова было то, что он разбудил в членах трибунала чувства человечные и, казалось, атмосфера была уже не так сгущена. Когда я после этой речи вышел на минутку в фойе, Варвара Петровна меня встретила с радостным восклицанием: «Как счастливо все складывается!» Не понимая, к чему это клонится, я спросил разъяснения и тут впервые узнал, что в мое отсутствие Крыленко кончил свою обвинительную речь, указывая, что необходимо ему покарать и тех, кои скрылись за пределы Советской России и так как для них расстрел был бы лишь факультативом, следует лучше признать их врагами Отечества с воспрещением когда бы то ни было возвращаться в Россию и в случае нарушения ими сего запрещения разрешить каждому гражданину республики безответственно застрелить такого ослушника; затем, жестом указав на четверку, сидящую на первой скамейке, Крыленко добавил: «Я не буду возражать, если по справедливости Вы к ним примените ту же меру вместо расстрела». Услыхав такие подробности от Варвары Петровны, мне как-то даже не поверилось такому повороту в настроении зверя Крыленко, что могло быть объяснено лишь как чудо благодаря усиленным молитвам многих в эти дни за церковными службами. Чтобы проверить эти сведения, я подошел к Гольдовскому (отчиму Фельдштейна), старинному моему знакомому — он как раз выходил со своей женой; я знал, что она особенная почитательница Сережи, даже подчеркивала, что не будучи монархисткой она стала бы верноподданно убежденной, если бы на Руси государем был бы Сергей I. Гольдовский вполне подтвердил