- Ничего. Просто собачьи штучки, понимаешь? Эти большие грустные глаза, смотрящие на тебя. Все еще ожидающие, думаю, это подходящее слово. Как будто:Что дальше? Что бы ты ни делал, я не против.

Он ищет прощения, - подумал Салливан.

Собака простит ему все.

Дженни простит ему все.

Только теперь уже нет.

В следующий раз они углубятся в это еще больше.

Он встал из-за стола.

- Я обычно не даю советов, Джон. Ты же знаешь. Но в этот раз я нарушу свое правило и попрошу тебя не делать в течение предстоящей недели ничего такого, о чем ты потом можешь пожалеть. Я не говорю о бездействии. Делай то, что должен делать. Только хорошо обдумай все заранее. Хорошо?

- Хорошо.

И после того, как мужчина ушел, Салливан задумался, почему он это сказал. Это было не в его стиле. Пациент учится на своих ошибках не меньше, чем на чем-либо еще. Но, несмотря на свое заявление о том, что нужно делать то, что нужно, он, по сути, сказал Брюеру продержаться неделю и задался вопросом, почему.

Он подумал, что это, возможно, связано с единственной частью сна, которую они еще не затронули - наблюдающим мальчиком на заднем плане. Почему-то этот мальчик беспокоил его.

Следующий пациент должен прийти через пять минут. Он подумает об этом вечером. Может, поговорит с женой.

Элла была хорошим слушателем.

* * *

Как ни поступишь, все равно плохо .

Неважно, что все сказанное Салливаном, имело для него смысл - что даже сон теперь в какой-то степени обрел смысл, - все сводилось к одному. Как ни поступишь, все равно плохо. Он мог с тем же успехом навредить себе, удерживая ее, как и бросив Дженни раз и навсегда. Ни в том, ни в другом случае он не мог понять, как поступить.

Подумай хорошенько, - сказал Салливан. Что ж, подумать он мог.

Он поднялся по ступенькам на крепкое деревянное крыльцо, которое пристроил для них в более счастливые дни, и повернул ключ в замке. Он помнил времена, когда никто на этой тихой улочке даже не запирал двери, когда все чувствовали себя в безопасности.

Он прошел через гостиную мимо пустой кухни справа от себя, и по короткому узкому коридору к их спальне, открыл дверь и увидел, что она лежит там.

Он почти слышал ее дыхание - такой умиротворенной она выглядела. Как она могла выглядеть такой умиротворенной и при этом так раздуться, что теперь даже невозможно было даже разглядеть кусок веревки на ее шее, оставалось для него загадкой.

Он заговорил с ней. Нежно, ласково, как в былые времена.

Она не ответила. Он этого и не ждал.

Она не слушала .

Он почувствовал, как ярость снова поднялась в нем и опала.

Он на мгновение залюбовался мастерством, с каким был сделан гроб из сучковатой сосны, который он смастерил для нее и который точно вписывался в длину кровати от изголовья до изножья, и вдруг на миг подумал о мальчике - том, младшем, что наблюдал в его сне. Он понял, что никогда не видел или не мог вспомнить лица этого мальчика. Вряд ли это имело значение.