На этом краткая проповедь завершилась, но проповедница сразу поняла, что ее слова, сказанные от всего сердца, не пропали втуне, ибо один юноша повесил голову, а несколько лиц смягчилось – на них набежала тень светлых воспоминаний. Дану пришлось прикусить губу, чтобы она не дрожала, и опустить глаза, чтобы скрыть затуманившую их влагу, когда прозвучали слова об ожидающих в надежде друзьях. Он был рад остаться один в своей камере и долго сидел в глубокой задумчивости, вместо того чтобы попробовать забыться сном. Видимо, именно этих слов и не хватало, чтобы показать ему, в каком положении он оказался и насколько важны следующие несколько дней для определения его судьбы. Присоединиться к «дурному обществу» и, возможно, добавить к уже совершенному преступлению еще одно, удлинить срок заточения, которое и так дается ему с трудом, намеренно повернуться спиной ко всему хорошему, отречься от будущего, которое, возможно, его еще ждет? Или лучше, подобно более мудрому герою истории, покориться, снести справедливое наказание, попытаться обратить его себе во благо? Хотя шрам и останется, он может стать напоминанием о битве, которая еще до конца не проиграна – он ведь спас свою душу, пусть и утратил невинность? И тогда ему, возможно, хватит душевной крепости вернуться домой, сознаться во всем и обрести новые силы в сострадании и утешениях тех, кто никогда не сочтет его безнадежным.

В ту ночь добро и зло боролись в душе Дана, как ангел и дьявол – за душу Синтрама, и трудно было сказать, кто выйдет победителем: безрассудная природа или любящее сердце. Угрызения совести и накопившиеся обиды, стыд и горе, гордость и страсти вышли на битву в тесном узилище, и бедолаге казалось, что со столь яростными противниками ему еще не доводилось иметь дела. Чашу весов склонила одна мелочь – так оно часто бывает в наших непостижимых сердцах: капля сострадания помогла молодому человеку определиться с жизненным курсом, который мог привести и к благу, и к беде.

В самый темный предрассветный час, когда Дан лежал без сна на своей койке, сквозь прутья решетки пробился луч света, засов тихо отомкнули, вошел человек. То был добрый капеллан, ведомый тем же инстинктом, который заставляет мать подойти к постели больного ребенка; долгий опыт врачевания душ научил его видеть в суровых лицах проблески надежды и угадывать, в какой момент необходимо задушевное слово или укрепляющее лекарство в виде искренней молитвы, способной утешить и исцелить усталые и страждущие сердца. Он и раньше приходил к Дану в неурочное время, но всегда заставал того в настроении угрюмом, безразличном или вздорном – и молча удалялся, чтобы терпеливо дожидаться своего часа. Наконец этот час настал: на лице узника, когда на него упал свет, отразилось облегчение, а человеческий голос показался ему на удивление приятным после того, как Дан столько вслушивался в нашептывания страстей, сомнений и страхов, на долгие часы обосновавшихся в камере, – они смущали своей мощью и напоминали, как истово он нуждается в помощи, чтобы должным образом проявить себя в битве, в которую вступал без доспехов.