– Надеюсь, Ауслауг ее волосы не докучали так, как мне мои – вечно они рассыпаются. Я сейчас.

– Не завязывай, пожалуйста, оставь как есть. Мне очень нравится смотреть, как они блестят. У тебя голова отдохнет, и это так хорошо вписывается в историю, Златовласка! – попросил Дан, вспомнив ее детское прозвище; сейчас он куда сильнее походил на себя самого в детские годы, чем все последнее время.

Бесс рассмеялась, встряхнула изумительными волосами и начала читать, радуясь возможности ненадолго спрятать лицо: дело в том, что комплименты всегда смущали ее, вне зависимости от того, кто их произносил. Дан внимательно слушал, а миссис Джо – ее глаза то и дело перебегали с иголки на зеркало – видела, не поворачиваясь, что он впивает каждое слово, будто усматривая в нем куда больше смысла, чем другие. Лицо его изумительно просветлело, и вскоре на нем появилось то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда славное или отважное деяние затрагивало лучшие струны его души. Звучала очаровательная история Фуке о рыцаре Фродо и прекрасной дочери Сигурда, то ли девушке, то ли духе, которая являлась возлюбленному в минуты опасностей и испытаний и в часы радости и побед – она указывала ему путь и оберегала от бед, наполняла его мужеством, благородством и правдолюбием, вела на ратные подвиги, склоняла к самопожертвованию ради любимых, заставляла преодолевать себя – для этого довольно было блеска ее золотых волос, которые сияли перед ним на поле брани, в мечтах и в опасностях, днем и ночью, – а после смерти он воссоединился с дивным духом, который ждал его, дабы принять и вознаградить.

Из всех историй в книге именно эту последнюю Дан, судя по всему, любил сильнее всего, и даже миссис Джо удивилась тому, что он смог уловить нравственный посыл сквозь утонченную образность и возвышенный язык. Впрочем, вглядываясь и вслушиваясь, она вспомнила, что в душе Дана всегда таились сентиментальность и утонченность, точно золотая жила в камне: именно поэтому он умел распознать и оценить оттенки цвета на лепестках, грацию животного, мягкосердечие женщины, героизм мужчины и все те нежные узы, что связывают одно сердце с другим, – вот только выказывать это не спешил, ибо не знал слов, которыми можно было бы выразить предпочтения и устремления, унаследованные от матери. Душевные и телесные страдания смирили самые сильные его страсти, а атмосфера сочувствия и любви, окружавшая его ныне, очистила и согрела сердце – и он взалкал пищи, которой так долго не хотел и не получал. Это было слишком очевидно написано на его необычайно выразительном лице: полагая, что никто не видит, он позволил ему отразить томление по красоте, покою и счастью, которые для него воплощались в сидевшей перед ним невинной, прекрасной девушке.