Сергей не ответил сразу. Он смотрел на свои чужие молодые руки, лежащие на коленях, и слушал тёплую тяжесть под рёбрами. Голодную дыру вместо Печати.

Если завтра в этот мёртвый дом своими ногами придёт одарённый. Слабый, наглый, уверенный, что пугает мальчишку-бездаря. И принесёт с собой Печать. А у Глеба в груди пустота, которая чего-то ждёт.

Он не знал ещё, как это работает. Не знал цены. Знал только одно, проверенное двумя войнами правило: у человека, которому нечего терять и который умеет ждать, всегда есть преимущество перед тем, кто пришёл просто попугать.

– Ничего пока не задумал, – сказал он ровно. Первая его ложь в новом мире, мелкая, рабочая. – Хочу понимать, с чем имеем дело. Демьян, завтра, когда придут, не лезь. Что бы ни было. Стой в стороне и смотри. Я сам поговорю.

– Барин...

– Демьян. – Голос снова стал тем, командным, от которого старый вояка против воли подобрался. – Ты присягал роду. Я и есть род, что от него осталось. Прошу немного. Один день не мешать и быть рядом, если совсем худо станет. Сможешь?

Десятник смотрел на него долго. Очень долго. Потом сделал то, чего, судя по тихому вздоху Прохора, не делал давно. Медленно, тяжело наклонил седую голову.

– Смогу, Глеб Андреич. Только знайте. Если эта шваль вас хоть пальцем тронет, я не посмотрю, что велено в стороне стоять. Старый я палаш держать. Да рука помнит.

– Знаю, – сказал Глеб.

И вдруг почувствовал что-то незнакомое и неудобное. То, чего у обоих его «я» давно не было. За него готов кто-то выйти с палашом. Просто так. По присяге, которой полвека. Он отвёл глаза, чтобы не выдать этого. Медик не сентиментален у стола. Сантименты после, если будет «после».

– Прохор, – сказал он, поднимаясь. Тело качнуло, он переждал, держась за стену, уже не стыдясь этого перед своими. – Покажи мне дом. Весь. Что осталось, что можно продать, где что лежит. И подвал. Особенно подвал.

– Подвал-то зачем, барин? – удивился старик. – Там пусто давно, сырость одна да крысы.

Сергей сам толком не знал зачем. Но когда он подумал про низ дома, про землю под ним, ту самую, за которую кто-то торгуется второй год, тёплая тяжесть под рёбрами качнулась. Едва заметно. Как стрелка компаса. Как пульс под пальцами.

– Затем, – сказал он, – что за нашу землю кто-то готов убивать. А землю эту мы с тобой под ногами держим. И прежде чем завтра встречать гостей, я хочу понять, на чём стою.