– Расскажу, Глеб Андреич, – тихо сказал он. – Всё расскажу. Только рассказ невесёлый. Совсем худо у нас. Хуже некуда.

– Хуже некуда я слышал не раз, – сказал Сергей. И впервые за два своих рождения усмехнулся – коротко, без веселья, как привык реагировать. – И всякий раз выходило, что есть куда. Так что не пугай. Говори.

И старик начал говорить.

А Глеб слушал, прихлёбывая остывающий отвар, горький и пустой, но горячий, и в голове у него, привычно и холодно, как над операционным столом, складывался диагноз. Кровило в этом доме много где. Но первым, что надо было резать, оказался простой и злой вопрос, на который старик всё никак не решался ответить прямо.

Сколько дней осталось до того, как этот дом отнимут.

Сергей поставил пустую миску на пол и приготовился слушать. По лицу старика он уже видел: цифры будут плохими.

Долгов было много, но кровил один.

Прохор перечислял их, загибая скрюченные пальцы, и каждое имя выговаривал так, будто называл болезнь. За похороны не доплачено. Лавочнику за зиму. Лекарю, что ходил к матушке перед смертью. По мелочи, по углам, по соседям. Но всё это были царапины. А была рана, от которой дом истекал.

Ростовщик. Лейб Зунделевич.

После смерти родителей мелкие долги расползлись по чужим рукам, как всегда бывает, когда чуют, что должник слаб. И вот тут пришёл Зунделевич. Скупил их все. У лавочника, у лекаря, у соседей. Собрал в один кулак. И теперь держал род Калитиных за горло: триста рублей с процентами, что нарастали быстрее, чем сходит снег по весне.

Срок выплаты послезавтра.

А послезавтра ростовщик имел полное законное право прислать пристава. Опись имущества, торги, и Глеба вон из дома вместе со стариком. Землю под домом тоже с молотка.

Сергей слушал так, как слушал когда-то доклад дежурной сестры о поступившем с поля боя. Не ужасаясь. Вычленяя, что кровит сильнее всего и что резать первым.

– Триста рублей, – повторил он. – А есть у нас триста рублей?

– Нет, барин, – тихо сказал Прохор. – Хоть всё продай, что в доме осталось, на полсотни не наберём.

– А полсотни не спасут.

– Не спасут.

Сергей помолчал. Прошёлся пальцами по краю топчана, как ходил когда-то перед сложной операцией, собираясь с мыслями.

– Прохор. Этот Зунделевич. Зачем ему дохлый боярский род? Что он с нас возьмёт, кроме развалины, за которую и грош не дадут?

Старик замялся. И в этой заминке Сергей уловил то же, что улавливал у пациентов, которые не договаривают про главную боль.

– Землю, барин, – выдавил Прохор наконец. – Землю нашу. За неё уже второй год кто-то торгуется. Через того же Зунделевича. Батюшка ваш, покойный, не продавал. Ни в какую. Хоть и нужда была, хоть и сулили хорошо. Упёрся, и всё тут. А как помер... вот тогда долги-то и поползли. Будто кто нарочно их собирал, чтоб землю отжать.