Сергей отложил это в сторону, как откладывают подозрительный анализ. Землю не продавал. Уперся насмерть. А как помер, сразу долги. Слишком ровно ложится, чтобы быть случайностью. Но выводы потом.

В этот момент дверь без стука отворилась, и в каморку вошёл второй.

Немолодой, лет за пятьдесят, кряжистый, с седой щетиной и лицом, по которому будто прошлись наждаком. Старый шрам через бровь. Стоял прямо, развернув плечи, и хотя одет был в простой кафтан, видно за версту: военный. Из тех, кого выправка не отпускает до могилы. На поясе старый, но ухоженный палаш.

Ил памяти подсказал имя. Демьян. Десятник. Всё, что осталось от дружины рода. Один старый вояка, который служил ещё деду и не ушёл, потому что присяга для таких не слово, а позвоночник.

– Прохор сказал, вы встали, – проговорил Демьян, оглядывая мальчишку с ног до головы. Взгляд цепкий, недоверчивый, задержался на разбитом лице. – Вижу, вчера вам в проулке знатно гостинцев отвесили. Знал бы заранее, проводил бы. Да только вы провожатых не жалуете, Глеб Андреич.

В голосе не было обиды. Была констатация. И снова Сергей понял по тону: прежний хозяин тела этих двоих держал за пустое место. Как и весь свет держал самого Глеба.

– Не жаловал, – спокойно согласился он. – Дурак был.

Сказал просто, без надрыва. И увидел, как у Демьяна дрогнула бровь со шрамом. Старый воин не ждал такого ответа. Он привык к огрызанию, к капризам, к мальчишеской злобе. А тут с ним согласились. Признали правоту. Это сбивало с толку сильнее любой грубости.

– Садись, Демьян, – сказал Глеб. – И слушай. Чтоб дважды не повторять.

Десятник помедлил, потом развернул табурет и сел. Прямо, уперев ладони в колени. Так садится человек, который не привык рассиживаться, но готов слушать.

– Долг послезавтра, – сказал Глеб. – Триста рублей. Их у нас нет. За долгом стоит Зунделевич. За Зунделевичем кто-то ещё, кому нужна наша земля. Прохор так говорит. Ты, Демьян, человек военный, на тебя у меня вопрос прямой. Этот ростовщик сам по дворам ходит долги трясти?

Демьян хмыкнул в седую щетину.

– Куда там. Сам в конторе сидит, на Менялином ряду, чистенький. По домам шестёрок шлёт. И завтра, попомните моё слово, пришлёт. Последнее предупреждение делать. Морду пугать перед приставом, чтоб боярин до послезавтра сговорчивей стал. Двое-трое будет, при дубинках. И один из одарённых, для острастки.

Один из одарённых. Сергей задержался на этом, как задерживался на симптоме, который меняет весь диагноз.

– Какого ранга одарённый?

– Шваль обычно. – Демьян пожал плечами. – Камень, может, Скала, если расщедрятся. Серьёзные люди к нищим боярам серьёзных не шлют. Огоньком в стену пыхнет, оконце вышибет, и весь разговор. – Он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то острое. – А вам зачем, Глеб Андреич? Не задумали ли чего? С тремя кулаками тягаться оно... – Он не договорил, но взгляд договорил за него. Оно для бойца, а не для битого студента с Пылью в груди.