Не дожидаясь ответа, Вивальдо протянул руку и взял те рукописи, которые лежали ближе к нему, тогда Амбросьо обратился к нему с такими словами:
— Дабы оказать вам любезность, сеньор, я изъявляю согласие на то, чтобы рукописи, которые вы уже взяли, остались у вас, однако тщетно было бы надеяться, что я не сожгу остальные.
Вивальдо, снедаемый желанием узнать, что представляют собой эти рукописи, тотчас одну из них развернул и прочитал заглавие:
— Песнь отчаяния.
— Это последняя поэма несчастного моего друга, — сказал Амбросьо, — и дабы вам стало ясно, сеньор, до чего довели Хризостома его злоключения, прочтите ее так, чтобы вас слышали все. Времени же у вас для этого довольно, ибо могилу выроют еще не скоро.
— Я это сделаю с превеликой охотой, — молвил Вивальдо.
Тут все присутствовавшие, влекомые одним желанием, обступили его, и он внятно начал читать.
Глава XIV,
в коей приводятся проникнутые отчаянием стихи покойного пастуха и описываются разные нечаянные происшествия
Песнь Хризостома
Жестокая! Коль для тебя отрада — Знать, что по свету разнеслась молва, Как ты надменна и бесчеловечна, Пусть грешники из тьмы кромешной ада Подскажут мне ужасные слова Для выраженья муки бесконечной. Чтоб выход дать тоске своей сердечной, Чтоб заклеймить безжалостность твою, Я исступленье безответной страсти И боль души, разорванной на части, В неслыханные звуки перелью. Так слушай же тревожно и смущенно, Как из груди, отчаяньем стесненной, Неудержимо рвется на простор Не песня, а нестройное стенанье — Мне в оправданье и тебе в укор.Шипенье змея, вой волчицы злобной, Сраженного быка предсмертный рев, Вороний грай, что предвещает горе, Неведомых чудовищ вопль утробный, Могучее гудение ветров, Когда они, с волнами буйно споря, Проносятся над синей бездной моря, Рычанье льва, нетопыриный писк, Печальный зов голубки овдовевшей, Глухое уханье совы взлетевшей, Бесовских полчищ сатанинский визг — Все это я смешаю воедино, И обретет язык моя кручина, Которую я до сих пор таил, Затем, что о твоем бесчеловечье Обычной речью рассказать нет сил.Пускай внимают, трепеща от страха, Словам живым с умерших уст моих Не льющийся по отмелям песчаным Неторопливый многоводный Тахо, Не древний Бетис [132] меж олив густых, А взморья, где раздолье ураганам, Вершины гор, увитые туманом, Ущелье, где не тешит солнце взгляд, Лесная глушь, безлюдная доныне, И знойная ливийская пустыня [133] , Где гады ядовитые кишат. Пусть эхо о любви моей несчастной Поведает природе беспристрастной, Чтоб мир узнал, как я тобой казним, И даже в диких тварях пробуждалась Святая жалость к горестям моим.Презренье сокрушает нас; разлука Пугает, как тягчайшая беда; Тревожат подозрения безмерно; Снедает ревность, вечная докука; Забвение же раз и навсегда Кладет конец надежде эфемерной. Все это вместе — смерти признак верный, И все ж — о чудо! — смерть щадит меня. Изведал я презренье, подозренья, Разлуку с милой, ревность и забвенье, Сгораю от любовного огня, Но, несмотря на муки, как и прежде, Себе не властен отказать в надежде, Хоть верить ей давно уже страшусь, И — чтоб терзать себя еще сильнее — Расстаться с нею через силу тщусь.Разумно ли питать одновременно Страх и надежду? Можно ли теперь, Когда ясней, чем солнце в день погожий, Сквозь рану в сердце мне видна измена, Не отворить отчаянию дверь? И не постыдно ль, униженья множа, Все вновь и вновь баюкать разум ложью, Коль нет сомненья, что отвергнут я, Что страх владеет мной не беспричинно И что лишь затянувшейся кончиной Становится отныне жизнь моя? О