Она имела в виду настоящий язык. Обычный, разговорный. Тот, на котором говорят… где? Во всей галактике? Она сама, впрочем, точно не знала, но в нашем рукаве им пользуются все. Это помимо отдельных языков множества наций. Звучало очень грандиозно. Почти как «межзвёздный эсперанто».

Ночь, после этого заявления, была, скажем так, насыщенной. Не то чтобы я особо рассчитывал выспаться, но даже те пару часов покоя, что мог бы урвать, Вейла превратила в интенсивную тренировку. Объем данных, которые она на меня вываливала — был чертовски обширен. Одновременно приходилось заниматься и самим языком, и улучшением собственных навыков. По итогу сложно сказать, чему я научился, но устал как после драки с Форсуном.

Пришлось тратить дополнительную энергию, чтобы компенсировать свой недосып. Вейла отдельно напомнила, что часто так делать нельзя. Только в крайних случаях. Забавно. А в какой, интересно, момент моя жизнь перестанет быть «крайним случаем»?

Язык, между тем, оказался настоящей ловушкой. Его конструкции не просто были чуждыми, а скорее извилистыми и причудливыми. Как будто его собирали из обломков сразу трёх разных систем мышления, и каждый раз с трудом дотягивали до хоть какого-то смысла. Фонетика это вообще отдельный сорт кошмара. Часть звуков, кажется, физически невозможно произнести без трёх глоток и раздвоенного языка.

Конечно, никакими особыми успехами я похвастаться пока не мог. Слов двадцать — не больше. Из них половина выходила ругательными, судя по реакции Вейлы. А вторая — какие-то философские понятия, которые вообще не имеют точного перевода. Типа «интрис» и «кор’анна». Первое вроде как: «мысль, не имеющая формы». Второе — «привязка к реальности через бессознательное». Отличные слова, особенно когда не понимаешь, как и где их можно использовать.

Всё это смешивалось с общей усталостью. Мир за окном медленно приходил в движение после ночной дремоты. Где-то вдалеке снова раздался глухой звук, спустя столько времени я уже мог отличить, что это нечто металлическое ухнуло на бетон. Дверь, возможно. Или очередная тень бродящих упырей, пошарившая по руинам в поисках еды. Надо будет скоро выдвигаться. Но пока я сидел, прислушивался к дыханию Ани и пытался не провалиться лицом в пол от накопившейся нагрузки.

Судя по сбивчивому дыханию и едва заметному движению под пледом, Аня уже не спала. Слишком тихо, слишком ровно она лежала — это была та наивная детская попытка притвориться, будто мир тебя не заметит, если ты просто будешь неподвижен. Близнецы любили так делать, а потом пугать меня. Всегда приходилось притворяться, что я ничего не замечаю.