Саныч вытер ладонью лоб, коротко кивнул.

— Ладно. Тут мы закончили, теперь пойдем посмотрим на них. Но если хоть один из них дёрнется не так — сразу стреляй. Не думай. Он обернулся на двух бойцов, державших периметр: — На готове. Мы внутрь.

— Принято, командир, — отозвались коротко.

Сквозь трещины в потолке пробивался тусклый утренний свет, превращая бетонное помещение в серую коробку с тенями. Где-то вглуби послышался тонкий, почти неслышный звук, будто кто-то двинулся по битому кафелю.

— Саныч… — снова подал голос Коля, тише, с надеждой. — А вдруг там и правда… просто люди?

— Тогда я первый пожму им руку. — бросил тот, и не оборачиваясь, шагнул внутрь темного коридора.

Пройдя через развалины перекрытий и стен, Саныч и Коля оказались внутри помещения, которое теперь больше походило на подземелье. Потолок провисал, местами трещины уже превратились в дыры, и свет пробивался внутрь тусклыми полосами, словно мир наверху пытался нащупать этот уголок боли. Воздух был тяжёлым, влажным — пахло человеческими отходами и давно затухшей жизнью. Где-то в углу хныкала девушка, пряча лицо в колени. Её губы дрожали, но слёз уже не было. Видимо, всё что можно было выплакать — давно вытекло.

На полу сидели, лежали и полулежали люди. Старики, женщины, где-то совсем уж молодые люди. Сгорбленные, опустошённые, потерявшие самих себя. У некоторых мешки под глазами, как у умирающих. Кто-то держал на руках младенца, укутанного в грязную куртку. В углу стояло ведро, из которого тянулся запах, выбивающий из реальности. Не было ни звуков, ни движений, только влажное дыхание и равнодушный взгляд стены.

Саныч медленно прошёл мимо, каждое лицо проверял внимательно. Он не просто смотрел — он сканировал. Слишком уж часто волк прятался под шкурой ягнёнка.

— Глаза, Коль. По глазам всегда видно. — буркнул он, остановившись у пожилого мужчины, лежащего ближе к стене. Тот поднял голову, хрипло вздохнул и попытался улыбнуться, но лицо его было высохшим, сморщенным самим временем.

— Хох… сынки… — с трудом прохрипел он. — Не поможете, а? А то ж эти твари… заставляли лежать, и если лежать долго, потом ноги, ой как ломит, ой как ломит…

Он причитал без надрыва, скорее по привычке, чем в надежде. Но голос у него был живой, без фальши. Старик поднял руку, приглашая к себе, но сам не рвался — оставался на месте, пристально следя за реакцией.

Саныч, нахмурившись, остановился на шаге. Он всегда держал дистанцию, особенно с теми, кто мог быть кем угодно. Колька же, как обычно, метнулся вперёд, слишком уж он верил в хорошее, не смотря на их общую профессию.