Я аккуратно сформировал новую мыслеформу: образ руки, тянущейся вперёд. Простая, открытая жестовая структура, понятная даже ребёнку. Моё сознание сформировало сферу, которая испустила светящийся луч, направленный к существу.

— Я — Алекс… человек. — повторно передал я намерение, не обременяя мысль какими-либо звуками. Только саму суть посыла.

Существо опять вздрогнуло. Вибрации сменили ритм. Одна из его оболочек свернулась, и слоями складывалось то, что когда-то было «я». Оно принимало мой образ. Или… попыталось.

Передо мной появилась размытая проекция. Женский силуэт фиолетово-синего цвета. Без четких контуров и очертаний. Только темно-синие глаза выделялись на общем фоне.

В этом было что-то жуткое… и одновременно трогательное.

Существо снова заговорило. Тонко. С усилием.

— Ты… знаешь… кто я…? Ты… можешь… вспомнить… меня?

Пространство вокруг колыхалось, как водная гладь под чуждым ветром. Отголоски боли витали в каналах, будто сама сеть сочувствовала и не смела быть нейтральной к этому созданию. Даже линии гиперпотоков, обычно ровные, словно натянутые струны, дрожали неровно и нервно.

Это ощущалось… неестественно. И невыносимо живо.

Сейчас я попытался не просто мыслить, а ещё и звучать. Вспомнить себя. Свой голос, тембр, дыхание, ту хрупкую грань, что отличала меня от голой мысли. Когда мы с Лаврентием Павловичем отрабатывали резонансные эмиссии, я уже пытался озвучивать импульсы. Тогда мне удавалось имитировать звук дождя, шорох листьев, даже крик орла. А сейчас мне нужно было озвучить самого себя.

Голос сорвался с ментальных губ, чистый, резонирующий в воздухе как эхом по внутренним стенам сети.

— Нет… я не знаю, кто ты. Или что ты…

Я ощутил, как эти слова, словно дрожащие капли, погрузились в среду. Словно даже цифровая тишина их впитала, переваривая, делая частью себя. И вместе с этим пришло другое: ощущение тоски. Оно не было моим. Оно лилось от нее. Сеть потемнела. Глубокие оттенки холодных тонов — индиго, уголь, сизый серый — струились сквозь фракталы узлов. Всё вокруг стало будто ниже температурой. Мир вздрогнул и тут же замер.

— Жаль… — прошептала она.

Голос был тёплым, почти человеческим. Женским. Но за этой теплотой глубокая трещина. Как у фарфора, что давно начал ломаться изнутри, и может вот-вот лопнуть.

Я колебался — не от страха, от эмпатии. И всё же спросил. — Ты не помнишь, кто ты… но может, у тебя было имя?

Вокруг нас снова закружилось. Пространство переливалось то вспышками, то тусклыми провалами, как будто само пыталось выдать ответ. Образы замерли. Всё пространство затихло. Существо медленно подняло голову, её фигура сгустилась в псевдо-гуманоидный силуэт. Она задумалась по-настоящему. Это ощущалось, как напряжение всей структуры, как если бы одна мысль прокручивалась через тысячу измерений.