Лежать на холодном мраморе и притворяться ветошью — занятие, скажу я вам, глубоко философское. Особенно когда тебе только-только исполнилось двадцать лет по паспорту и семьдесят по износу внутреннего генератора. Я затаила дыхание, старалась не шевелить даже ресницами и мысленно проклинала ту ласковую богиню Эладию всеми известными мне ветеринарными терминами.
Ну надо же было так изящно всучить пенсионерке путевку в этот чешуйчатый санаторий! «Для массовки», говорила она. «Для количества», улыбалась зараза. Да чтоб у нее на том свете нимб на уши съехал!
А ведь как красиво всё начиналось, боже ж мой!
Я стояла посреди этого огромного, как центральный вокзал в столице, зала и в сотый раз любовалась своим отражением. Нет, ну а что? Имею я право, после семидесяти лет честного труда, давления под двести и мазей для суставов, просто постоять и посмотреть на красивое? Тем более что посмотреть-таки было на что.
Полированный мраморный пол отражал меня со всеми подробностями, огромные панорамные окна — тоже, а зеркала на колоннах вообще устраивали мне персональную выставку. Да я бы, наверное, в тот момент и в ложке свое отражение искала, потому что, господи прости… я была красавица!
Нет, берите выше. Я была КРАСАВИЦА!
Молодая, стройная, с такой талией, за которую в мои студенческие годы половина парней на курсе отдала бы свои повышенные стипендии. Про грудь я вообще молчу — ею можно было гордиться на государственном уровне. Длинные ноги, кожа без единой морщинки…
Да у меня попа сейчас выглядела лучше, чем у половины этих благородных девиц, собравшихся в зале! Я повернулась боком, посмотрела на этот шедевр природы и чуть не прослезилась от умиления.
— Ой, Степановна… — прошептала я, вспомнив свою вечную соседку по лестничной клетке в нашей московской многоэтажки, которая тридцать лет портила мне кровь своими сплетнями. — Чтоб ты там подавилась своей желчью. Ты б меня сейчас увидела — сама бы помолодела от зависти и лопнула прямо у подъезда.
Рядом какая-то фифа в кружевах посмотрела на меня так, будто я при ней козу зарезала или, упаси бог, украла её фамильное серебро. Нервные все какие-то, аж тошно. Нет бы порадоваться за человека, у которого наконец-то перестала ныть спина к дождю!
Я снова довольно поправила волосы. Вот ведь жизнь штука интересная: сначала тебе семьдесят, ты ищешь по питерским аптекам скидки на корвалол, а потом — бац! — ты умерла, ожила, и ты снова сочная, молодая и стоишь в каком-то сказочном дворце.
Хотя дворец, надо отдать ему должное, был богатый. Огромный, с золотыми колоннами, хрустальными люстрами размером с троллейбус и цветами в кадках, каждый из которых косил под приличный тазик. И девиц вокруг — как на бесплатной раздаче дефицитного трикотажа. Все нарядные, напомаженные, губы облизывают, волнуются.