Никки! Сломалось что-то во мне от взгляда этой измученной, уродливо стриженной под ежик девчонки, крошечного живого колесика мира Геометров. Чужой для меня, но родной для Никки Римера девочки. Мое лицо расплавилось, потекло. — Прощание… Вы не умеете жить, Геометры. В своем благоустроенном мирке, со сведенными к минимуму потребностями и обрезанными эмоциями, со стремлением осчастливить весь мир — вы давным-давно мертвы. И хотя Наставники еще долго могут гальванизировать труп — в нем не осталось жизни. Когда смерть превращается в спектакль — что-то неладно. — Я Петр Хрумов, — сказал я, делая шаг к Катти. Лицо пылало, как от ожога, теперь это было лицо Никки Римера, и на мгновение в глазах Катти вспыхнула радость, смешанная с ужасом. Но я менялся вновь, меня выворачивало, мышцы разбухали, тело раздавалось в плечах, скулы разводило шире, а глаза меняли цвет… — Прощание… — Я чужой, — сказал я. — Я не Никки. Прости. Откуда мне было знать, что его кто-то любит? Никки мертв. Она замотала головой, отступая. — Никки мертв, — повторил я. — Почти. Лишь во мне осталось что-то его… извини… Это было все равно, как надевать старую, уютную и привычную одежду. Мое тело, тело Петра Хрумова, вернулось ко мне легко, без той чудовищной боли, что принес облик Никки или Пера. Наверное, где-то внутри я оставался самим собой. До конца. Глаза Катти расширились. Она смотрела на меня, на чужака, сменившего подряд, за какую-то минуту, два знакомых ей тела. Одежда Наставника Пера трескалась на моих плечах. Наверное, я казался чудовищем. Или давно уже им был? Куалькуа, послушно менявший мою плоть, молчал. Может быть, полностью подчинившись. Или мы уже так слились, что нам нет нужды разговаривать? — Тень… — прошептала Катти. Наверное, у них нет большего страха и большего проклятия. В голосе девушки было брезгливое отвращение и ужас. — Я ухожу. Не надо следовать за мной. Не знаю, на что я надеялся. На вбитое в подсознание послушание? На то, что только что был в облике Наставника Пера? На тот краткий миг, когда я казался для Катти Никки Римером? Она ударила меня. Попыталась ударить, точнее… Я отбил ее движение с легкостью, подаренной Куалькуа. Перехватил руку, оттянул вверх, освобождая себе пространство для удара. Так несложно было нанести ответный удар — который надолго лишил бы ее сил преследовать меня. Я коснулся ладонью ее щеки. Легкой и осторожной лаской — она любила другого. И то, что он был мертв, а прах его никогда не вернется в небо Родины, значения не имело. Девушка замерла. — Я