— Какая черта? — спросил я тихо.

— У каждого своя, — ответил Белозерский. — Ты узнаешь ее, когда подойдешь слишком близко.

Остаток вечера мы провели вместе, вспоминая забавные случаи с занятий, обсуждая последние новости из столицы, рассказывая истории из прошлой службы. Никто не говорил о войне, о смерти, об опасности. Мы просто были товарищами.

Ночью я лежал в темноте, слушая ровное дыхание спящих товарищей.

Хорошие люди. Профессионалы. Каждый по-своему.

Лебединский с его умом и иронией. Белозерский с его практичностью и моральными принципами. Римский-Корсаков с его аналитическим складом ума. Шуйский с его благородством и храбростью. Ахматов с его казачьей интуицией. Жедринский с его опытом и цинизмом.

Я буду скучать по ним.

В Аламуте не было товарищества. Были конкуренты, соперники, потенциальные предатели. Каждый фидаи шел на задание один, возвращался один, умирал один. Никто не провожал тебя добрыми словами, никто не дарил ножи на память.

Но здесь, в этом странном мире через восемьсот лет, в теле русского офицера, я обнаружил нечто новое. Братство. Не кровное, не по клятве, а по общему делу, по общей опасности, по взаимному уважению.

Это непривычно. Но приятно, черт возьми.

Я закрыл глаза и уснул. Завтра начнется новая жизнь.

* * *

Утро понедельника выдалось ясным и прохладным. Я проснулся до рассвета, когда первые лучи только касались крыш домов.

Тихо оделся в штатское, добротный темно-серый костюм-тройку, белую рубашку, темный галстук. Надел котелок. Проверил документы в бумажнике: паспорт на имя Александра Дмитриевича Соколова, корреспондентское удостоверение, рекомендательные письма. Остальные вещи в чемодане.

Я готов.

Остальные так и спали, когда я тихо вышел из помещения.

У ворот казармы нас ждал извозчик на небольшой коляске. Рассвет окрасил небо Варшавы в нежные розовые тона.

Город просыпался. Где-то лаяла собака, грохотал первый трамвай, булочник открывал лавку.

Сел в коляску. Извозчик тронул вожжи, лошадь неторопливо двинулась по булыжной мостовой. Я обернулся.

Коляска уже отъехала на несколько десятков саженей, когда я инстинктивно поднял взгляд на окна штабного здания. Второй этаж, угловой кабинет с тремя высокими окнами. Кабинет Редигера.

В среднем окне, чуть отодвинув край тяжелой портьеры, стоял сам полковник. На таком расстоянии я не мог разглядеть выражение его лица, но по застывшей фигуре, по тому, как он держал руку на краю шторы, чувствовалось напряжение.

Он не вышел проводить меня. Не попрощался лично. Слишком официально, слишком заметно для окружающих. Начальник второго отдела ГУГШ не провожает обычного корреспондента газеты.