Несколько минут он читал и перечитывал документ; затем, шумно, порывисто выдохнув, бессильно прислонился к стене.

— Пресвятой Боже! Святой Януарий! Святой Себастьян! Сам Господь послал вас мне! Сколько я пережил в этих стенах, сколько всего передумал! Я готов на всё, на всё абсолютно, слышите? Бумаги находятся в секретере у меня в доме. Французы его опечатали, надеюсь, он в полном порядке. Дайте мне бумагу и перо, и я тотчас представлю вам список держателей облигаций русского займа!

* * *

Долгих полтора месяца понадобилось на то, чтобы разыскать владельцев русских облигаций и утрясти все формальности по освобождению из тюрьмы синьора Антонелли. Как выяснилось, из прочих держателей долга трое уже были взяты под стражу, еще четверо должны были оказаться в камерах в самое ближайшее время. Они оказались не менее покладисты, чем синьор Антонелли, и вскоре уже Морков смог консолидировать облигаций на 680 тысяч пиастров, то есть более 700 тысяч рублей.

Остальных держателей долга разыскать не удалось. Кто-то успел сбежать из Генуи, кто-то перепродал бумаги, и найти конечных держателей было уже невозможно. В конце концов чтобы не возиться со всеми в отдельности, граф получил через городской суд магистрата Генуи решение о признании оставшихся обязательств русской короны недействительными, как «похищенные у их действительных владельцев злонамеренными лицами». Довольный Морков назначил день своего отъезда из Генуи; на рейде его уже дожидался красавец-бриг из русской Средиземноморской эскадры, накануне доставивший в Геную нескольких бывших рабов, освобождённых из варварийского плена. Осталось лишь несколько последних формальностей, и бриг был готов отплыть в Одессу.

* * *

Сердце юного Никколо разрывалось на части. До отплытия оставался один день, а он так и не рассказал ничего Джованне! Да, отец и братья были несомненно правы — такого случая упускать было нельзя. Да, музыка — это его жизнь, а обеспеченные её ценители поживают вдали от Генуи, и другого пути для него просто не было. И всё же, всё же, всё же…

Смурной юноша медленно брёл по улице Сан-Агнес, приближаясь к заветному дому. Придётся как-то объясняться, но что он должен сказать? Любые слова не прикроют печальной сути: они больше не встретятся. Бедная Джованна!

И, размышляя таким образом, он продолжал, гремя башмаками, уныло шагать навстречу звукам радостной музыки.

Уже издали он услышал пение под звуки мандолины и гитар. А чуть дальше перед ним открылось совершенно неожиданное зрелище: оказалось, улица перегорожена праздничными столами, буквально ломившимися от яств, и радостными людьми в праздничной одежде. Одни пели моряцкую песню, обнявшись за длинным столом; другие танцевали тарантеллу.