Филип разговаривал с Милдред о вещах, которые обоим им были неинтересны. Он знал, что ей хочется поговорить о Гриффитсе, но не дал ей этой возможности. Он и не вспомнил о том, что два дня назад она отказалась с ним ужинать, придумав пустую отговорку. Он держал себя с ней небрежно, желая показать ей, что вдруг к ней охладел; он проявил редкую изобретательность, выдумывая мелкие колкости, которые были так тонки и так изысканно жестоки, что она не могла возмутиться вслух. Наконец она поднялась.
– Мне, пожалуй, пора, – сказала она.
– Да, у тебя, верно, еще много дел, – ответил он.
Она протянула ему руку; он пожал ее и отворил дверь. Он знал, о чем ей надо с ним поговорить, и знал также, что его высокомерный, насмешливый тон внушает ей робость. Застенчивость Филипа часто помимо его воли делала его таким холодным и недоступным, что люди его боялись, и, поняв это, он научился при случае принимать неприступный вид.
– Ты не забыл своего обещания? – произнесла она наконец, когда он пропускал ее в дверь.
– Какого?
– Насчет денег.
– Сколько тебе?
Он произнес это ледяным тоном, который делал его слова еще более обидными. Милдред покраснела. Он чувствовал, как она ненавидит его в эту минуту, и удивлялся ее самообладанию, которое мешало ей наброситься на него с бранью. Ему хотелось, чтобы она помучилась.
– Ведь мне завтра надо платить за платье и за пансион! Но это все. Гарри не хочет ехать, поэтому те деньги нам не нужны.
Сердце Филипа больно защемило, и он выпустил дверную ручку. Дверь захлопнулась.
– Почему не хочет?
– Говорит, что мы не можем… не можем на твои деньги.
Дьявол обуял Филипа, дьявол мучительства, который постоянно жил, притаившись, в его душе, и, хотя все существо его восставало против того, чтобы Гриффитс и Милдред уехали, он не мог совладать с собою и стал через нее уговаривать Гриффитса.
– Не понимаю почему, раз я согласен.
– Да вот и я ему говорю то же самое.
– Казалось бы, если он в самом деле хочет ехать, его ничто не должно останавливать.
– Да нет, дело не в этом, ехать он хочет. Он поехал бы, не задумываясь, будь у него деньги.
– Раз он такой щепетильный, я одолжу деньги тебе.
– Я говорила ему, что, если его это смущает, ты дашь ему деньги взаймы, а мы вернем, как только сможем.
– Ты, небось, не привыкла ползать перед мужчиной на коленях, чтобы он съездил с тобой на денек за город?
– Да, со мной этого не бывало, – сказала она с бесстыдным смешком.
По спине Филипа прошла холодная дрожь.
– Ну и что же ты намерена делать?
– Ничего. Он завтра едет домой. Не может не ехать.
В этом Филип видел свое спасение: когда Гриффитса не будет между ними, он снова получит Милдред. У нее нет в Лондоне ни души, и она будет вынуждена проводить с ним время, а, когда они останутся вдвоем, уж он постарается, чтобы Милдред поскорей забыла о своем увлечении. Ему надо было промолчать, и тогда бы все обошлось. Но им владело болезненное желание сломить их нерешительность, ему хотелось знать, до какой подлости они дойдут по отношению к нему; если он будет и дальше их искушать, они уступят, и мысль о их низости наполняла его острым злорадством. И, хотя каждое слово, которое он произносил, стоило ему невыносимых мук, он испытывал какое-то чудовищное наслаждение.