А потом последовало самое для неё страшное — унижение и беспомощность. Она могла всё перетерпеть, но от этого её внутренний мир трещал по швам, и тот стержень, который мог выдержать даже пытки под солнцем, начал разрушаться.

И её личный кошмар начался с «досмотра».

Как и любую девушку, её осмотрели на наличие дефектов, просто затащив на стол, где старая карга прошлась по каждому сантиметру тела, пока Лин держало за руки и ноги два лба. Прямо на глазах этих грязных, потных и похотливых животных, которые не могли отвести взгляда от её тела. А потом…

— Раздвигайте ноги, — прохрипела старая.

Как бы Лин не сопротивлялась, но всё её самое сокровенное оказалось на всеобщем обозрении, и в этот момент она почувствовала, как в голове будто что-то отчётливо щёлкнуло. И Лин забилась, завизжала, ударилась в слёзы, совсем не похожая на себя жёсткую и возмутимую. Она дрыгалась на столе, придавленная сильными руками, пока проверяли её, после чего была засунута обратно в клетку к остальным.

И когда другие девушки прошли это более-менее спокойно, у Лин была истерика. Обычная проверка для неё далась сложнее, чем издевательства под солнцем. Лин казалось, что она до сих пор чувствует там старческие пальцы, судорожно сжимая ноги и вздрагивая каждый раз.

После этого настало время продажи.

Лин бы предпочла оказаться на арене против самых страшных убийц, но оказалась на помосте под десятками взглядов богатых покупателей. И когда другие девушки вели себя спокойно, понимая свою участь и пытаясь свыкнуться с ней, у неё произошла вторая историка.

Красоваться голой перед мужиками, в глазах которых видна лишь похоть — это был ещё один удар по самым слабым её местам.

Она сбежала, недалеко, но сбежала, прорвавшись через охрану. Ей не хватило немного, чтобы вырваться, а на следующий день она вновь была на помосте, но теперь уже… расслабленная, опьянённая какой-то настойкой и теперь уже совсем беспомощная, глядящая на окруживших её людей взглядом, полным непонимания и боли.

Лин была красивой, совсем не типичной для этих краёв, пусть и без выдающихся форм, но с внешностью, которая так или иначе привлекала мужской взгляд, поэтому…

Сумафи взглянула в зеркало, прокручивая в голове всё то, что с ней произошло перед сегодняшним важным вечером. Воспоминания отдавались болью, а в глазах затухал последний огонёк той непокорности, который заставлял её держаться.

Теперь она была другой, совершенно другой.

— Сумафи, ты помнишь, какой сегодня день? — негромко спросила девушка, которая зашла в комнату.

— Помню… — пробормотала она.