Возможно, для кое-каких будущих разоблачений, которые будут преподнесены советскому обществу, понадобится их талант…
Чекистский образ мышления главы Комитета и тлеющая в его голове ненависть к тем, кто в «том будущем» рисовал перед населением красивый образ разрушителей страны, оформилась в конкретную идею.
Вся эта шваль в союзных республиках — от «Ландсбергисов» до «Гамсахурдий», кормившаяся с рук страны, и плевавшая в неё, предавшая и прямо ответственная за море пролитой крови, ныне была в отдельном списке главы КГБ.
Предстоящие реформы в стране стали хорошим шансом не только учесть провальный опыт «первого раза», но и дать возможность развернуться (и быть «прихлопнутым на взлёте») не только хорошо замаскированным и «встроенным» в советскую иерархию типам как литовец, но и ранее помилованной милосердным «брежневским» Союзом «диссиде» наподобие грузинского нациста-филолога…
* * *
В целом, Андропов с огромным интересом прочёл непричёсанный поздними (как предполагал «Свидетель», имевшими место быть в отношении того, что сам читал изданным в будущем) правками и исправлениями дневник одного из высокопоставленных сотрудников аппарата ЦК КПСС. Возраставшая критичность помощника Пономарёва (в дневнике, в целом пока сохранявшего относительную внешне, хотя и крайне критичную лояльность к партии и стране) стала откровением для главы Комитета, уже не просто слушавшего запомнившиеся обрывки воспоминаний Вяткина, а сопоставлявшего их с копией оригинала, пусть в том виде, который существовал на настоящий момент.
И в целом, одно дело — критические фразы, пусть и сказанные кем-то из занимающих высокие посты в советской иерархии, в узком кругу и когда-либо зафиксированные «органами»… другое — спрессованная годами квинтэссенция нарастающего недовольства, как в дневнике Черняева.
Вытащив из «Свидетеля» при опоре на переборе фамилий, упоминавшихся в дневнике Черняева, новые уточнения и воспоминания, с новым потрясением (сравнимым с более ранним у Андропова от заявления Вяткина в отношении Горбачёва, Ельцина и других основных фигурантов фактического предательства и активнейшего участия в развале страны), глава КГБ осознал самое страшное — множество тех, кто сейчас занимал высокопоставленные посты в структурах власти советской партийно-хозяйственной, законодательной и судебной, в средствах массовой информации, кто являлся (или хотя бы претендовал быть) «властителями дум» в культурной сфере — это множество тех, кого и близко сейчас нельзя было записать в «антисоветчики» и «диссиденты». Все они, фактически, стали активными соучастниками Горбачёва.