ее руки взлетели вверх и, словно отделясь от нее, на несколько мгновений зависли в прояснившемся небе, — после чего она повалилась в грязь, да так и осталась лежать, по-прежнему дрожа. Ее поспешили поднять на ноги, она смотрела отсутствующим взглядом, не узнавая тех, кто бросился на помощь. Чем это могло объясняться? Повторением недавнего странного крика? Или всплеском эмоций актрисы в кульминации поразительной, что ни говори, сцены? Вряд ли: когда девушке наконец помогли встать, ее помутневшие глаза были все еще закачены, голова падала то на одно, то на другое плечо. Что-то ею владело — вот только что, кто? Репетицию пришлось на время отложить, но могла ли она когда-нибудь возобновиться? Затем похожее чувство, столь же чрезмерное и оттого таинственное, нахлынуло на другого актера — представителя бродячих комедиантов, включенных Шекспиром в состав действующих лиц трагедии. Это произошло, когда он декламировал перед внимательно слушавшим Гамлетом отрывок пьесы из своего репертуара: рассказ Энея, который описывает Дидоне, уже воспылавшей к нему страстью, последние часы Трои. Комедиант возглавлял труппу, только что прибывшую в Эльсинор, и Гамлет, вспомнив, что эта пьеса или поэма написана просто и искусно, намеревался, по всей видимости, предложить сыграть ее в один из ближайших вечеров. Как ни странно, принц знал наизусть целые куски текста и начал было читать свой любимый монолог о гибели Приама, но, продекламировав первые стихи — действительно с большим чувством меры (так, во всяком случае, рассудил Полоний) — остановился и предложил продолжить чтение профессиональному актеру. Мы, как и Полоний, слушали, все шло как нельзя лучше, комедианты и любители театра перебрасывались шутливыми, беспечными фразами, — этой естественности, собственно, и ожидал от них Шекспир. Но как только актер подхватил оборванную реплику, мне показалось, что ему тяжело бороться со стремительно нараставшим волнением. Он, однако, продолжал декламировать и, ненадолго позволив дурню Полонию себя прервать, дошел до смерти Гекубы. И тут его колени задрожали, голос осекся. Понятно, что автор пьесы, сам взволнованный, рассчитывал и в этом случае вызвать прилив эмоций. Рассказ о Приаме, сраженном ударами меча, о потрясенной Гекубе — что может волновать сильнее? Произнося эти безусловно превосходные стихи, трудно было не измениться в лице, сдержать подступившие к глазам слезы. Но как он закричал! То был крик смертельно раненного животного, нет, еще более страшный — и актер испустил его как раз