неожиданная мысль, застывает на месте. Он огляделся вокруг, посмотрел направо, налево, в обступившую нас темноту, перевел взгляд на нас — о, какие глаза! — потом на флейту… И вот тут — тут, словно очнувшись от сна, он приложил инструмент к губам и, хотя прежде ни разу не брал его в руки, начал играть. И, поверьте, очень долго, так, во всяком случае, запомнилось мне, звучала изумительная музыка, которую нельзя было назвать иначе как божественной. Пальцы актера легкими тенями пробегали по светящимся ладам. Из вещицы, обычно используемой для приманивания птиц, лились немыслимые звуки. Глубины окружающего мира — этого мрака, этого ветра — пришли в движение: казалось, он сейчас разлетится вдребезги, с такой яростью нездешняя, не принадлежавшая к нему музыка наполняла скромные земные формы своей красотой, слишком совершенной и в то же время слишком человеческой… Есть ли смысл в том, что я говорю? Не стану описывать более подробно то, что с самого начала нельзя было выразить словами. Может быть, нам все это привиделось. Может быть, мы всего лишь слушали мелодию времен Шекспира в прекрасном исполнении. Как бы то ни было, наш друг довольно долго демонстрировал искусство, в котором ничего не смыслил и о котором, выйдя из транса и ошеломленно глядя на вновь замолчавшую флейту, мог вспомнить только, что абсолютно с ним незнаком. Он как-то жутко взглянул на нас, повернулся спиной и, словно приподняв занавес, сотканный светом ламп, исчез в темноте, я думаю, на добрый час. А мы — мы терялись в догадках. В тот вечер мы впервые испытали настоящий страх. И вскоре наш страх сменился ужасом. Однажды утром мы готовились возобновить работу, режиссер собрал всю труппу, был замечательный солнечный день, мы вполголоса разговаривали друг с другом… «А где Гамлет?» — удивился кто-то, и почти сразу мы услышали еще один крик, самый кошмарный. Все повскакивали со своих мест. В ста шагах от нас отвесно поднялось к небу пламя, жгуче-красное, с чем-то черным внутри, и тут же погасло. Поверите ли вы мне? Мы бросились туда бегом. В нетронутой траве лежало тело актера, которого назначили на роль мнимого безумца, сожженное более чем наполовину. Не обуглена была только голова, прикрытая согнутой изо всех сил правой рукой: он, без сомненья, пробовал защититься. От чего? Мы не могли понять. От молнии? Исключено. Небо с самого утра было синим: бесконечно синим и спокойным. Режиссер закрыл актеру глаза. Мы перенесли тело в один из наших фургонов и покинули край травяных лугов и больших камней, где