— А на меня уже плюнули, — огрызнулся младший Соколов. — Он нового сисадмина подбирает. Воробьёв вон шлёт из своих отпусков. Комиссии собирает какие-то. Чё за комиссия?

Лавриков плотно сомкнул губы, и вид у него сделался лукавый.

— А это тебе будет в качестве профилактической меры за произвол и выебоны, Павел Андреевич, — объявил он. — Тебе оно, может, и на пользу пойдёт — на заброшках поспать. Для восстановления разумности. Меньше бы подушки тырил и на помойки носил, так, глядишь, и с комиссиями разбираться не понадобилось бы. Ты от меня чего хочешь? Ты мне, значит, подлянки, а я тебе — помогай? Призраков разгоняй блаженных и советы советуй? Интересное кино.

— Меня ангелица заставила!

— Ой, Пашка, тебя заставь что! — отмахнулся Лавриков. — Мне-то не навешивай. Я тебя читаю, как книжку раскрытую для дошкольников, и притом без всяких приложений.

— Новую землю Зинке не понесу, — насупился Пашка.

— Да ну её в топку, твою Зинку. Несгибаемая старая вешалка. Сама потом пожалеет. Ты хотел чего, или только задание комиссии своей выполняешь? — прыснул бес.

— Ничего я не хотел.

— Ну вот и славненько. Приятного, так сказать, отдыха. И ты там это, — лукаво добавил Лавриков, — отчёт халявный составил, неполный. Ты бы лучше заранее про все дни расписал да отчитался по всей форме. Может, того, — бес снова захохотал, — простят грехи, так сказать. Успешных тебе успехов!

И Лавриков вдруг разбежался, неестественно подпрыгнул, высоко, метра на полтора над землёй, перевернулся в воздухе и рыбкой ухнул прямо в болотную топь — ну точно же назло!

— Урод, — сплюнул Пашка. Но ни фига не проснулся.

Ну и чё там Толян лысого гоняет⁈

Он поёжился.

Вдали затянутых туманной дымкой болот среди силуэтов деревьев что-то словно бы пошевелилось.

Это просто тупорылый сон.

Сраная психотравма.

Хера с два Пашка будет тут пытаться спасти Лосева опять. Теперь-то он прекрасно знает, что спит. И что всё это…

Но там, вдали, навряд ли был Лосев.

В тумане очерчивалась что-то пёстрое, в балахоне или… В юбках? И платках?

Пашка сделал шаг назад и прищурился вглядываясь.

По топи к нему шла цыганка. Бабка, обвешанная бусами и браслетами, как новогодняя ёлка. На её плечах лежало минимум три аляповатых платка, поверх длинной юбки было повязано ещё несколько. У бабки были глубокие морщины везде, вялая, как у мопса, висящая мешками кожа, её всю покрывали старческие пятна, бородавки и родинки, а рот улыбался золотыми зубами.

А ещё Пашка где-то это пугало явно видел.

— Губишь людей, одного за другим губишь. Творишь с ними лихо лютое. Одного, второго, третьего. А сколько очереди своей ждёт? — заговорила громко цыганка. — Сам застрял в болоте и туда же всех кругом себя волочёшь за компанию. Заигрался, милок. Ох, заигрался. — Цыганка подошла совсем близко и вдруг стала говорить так, будто в неё кто вселился, хотя и прежним голосом: — Выпиливайся. Хватит очковать! Вали из этого! Вали, дятел! Никакие ангелы тебя не спасут, только бошку снесут своими крыльями. На хер вали! Как хочешь! Хватит, хватит, хватит!