не сводится, существенная часть их исторического опыта — это инквизиция, руководство которой традиционно поручалось выходцам из ордена. Францисканцы — те на себя устрашающей «общественной нагрузки» принимать не стали, но все-таки и они довольно быстро перестали быть бедными братьями, странствующими с нищенской сумой или ютящимися в уединенных скитах. У них появились и великолепные, роскошные храмы, и богатые монастыри, и размеренная спокойная жизнь без экстатического горения. Хотя часть ордена все-таки очень болезненно, с явным протестом переживала это предательство первоначальных идеалов Христовой бедности, а в массах итальянского простонародья францисканские идеи бедности ненадолго породили не просто реформистские, а революционные движения — тут читатель наверняка вспомнит «Имя розы» Умберто Эко, где вокруг именно этих сюжетов повествование и строится. Обратим внимание на важную вещь: главная питательная среда для всех этих разнородных явлений прежде всего среда городская. XII–XIII века — время экономического подъема, время роста и процветания городов. Но это также время, когда отношения власти светской и власти церковной заходят на новый виток конфликтности. Самый неслыханный результат этой обновившейся распри — «Авиньонское пленение» пап и последовавший великий раскол, который, как уже было сказано, страшно ударил и по мирским притязаниям римских понтификов, и вообще по престижу римской кафедры и римского священноначалия. На юге набожные католики Петрарка и Данте (не какие-нибудь там нищие отщепенцы, а благополучные и влиятельные интеллектуалы) не жалеют черных красок, сетуя на фатальное властолюбие пап и на вопиющую безнравственность их двора (причем в какой уже раз всплывает старинная финансово-материальная тематика — обличение корыстолюбия и святокупства). На севере, в Нидерландах и Германии, расцветает «Новое благочестие», Devotio moderna : влиятельнейшее движение, опять-таки мирянское по преимуществу, вовсе не рвущее с церковью как таковой, но все-таки очень показательно смещающее акцент с традиционной религиозности — наивной, пестрой, обрядовой — на личное духовное делание, внутреннее и сосредоточенное. А еще севернее, за Ла-Маншем, в 1370-е (разгар Великой схизмы!) заявляет о себе Джон Уиклиф. Ученый священник, доктор богословия, решительно осуждает церковное богатство и, в частности, церковное землевладение — но не только. Пожалуй, это у Уиклифа впервые возникает в таком объеме и с такой законченностью «джентльменский набор» реформационных доктрин.