столетия. Отточенных постулатов — единство сущности, троичность ипостасей — еще просто-напросто не заведено. Благая весть об искуплении, спасении, богосыновстве выглядит не совсем той обжигающей новинкой, какой она была сто лет назад; сыновья богов — это мы, конечно, слышали, вон и Октавиан вроде как на самом деле был сын Аполлона, да и спасителей тоже знаем немало: титул сотер («спаситель») употребляли еще эллинистические цари задолго до того, как от Августа-кесаря вышло повеление сделать перепись по всей вселенной. Вот если бы нам предложили что-нибудь иное, думали досужие язычники Италии, Эллады, Малой Азии, Сирии. Например, новую религию, которая была бы под стать не одним только пейзанским верованиям, но и философии Гераклита и Зенона, Платона и Аристотеля. И им ее предоставили. Есть Бог как высшее, неизменное, безвидное и иносущное материи Первоначало, аристотелевский primus motor , «перводвижитель» равнодушных сфер мироздания. А есть Слово, Логос — посредник между этой бесконечно, неизмеримо далекой Сущностью и дольним миром, творческая сила Божества, которой приведена в бытие Вселенная, и одновременно «второй Бог», вечный разум, которому причастно все сколько-нибудь совершенное и возвышенное в мире человеческом. «И последователи стоических учений за то, что они были прекрасны в своей нравственной системе, также как и поэты в некоторых отношениях по причине семени Слова, насажденного во всем роде человеческом… <…> И все, что когда-либо сказано и открыто хорошего философами и законодателями, все это ими сделано соответственно мере нахождения ими и созерцания Слова» [16] , — писал римскому сенату мученик Иустин Философ около 150 года. Благо для философских нужд религии Ветхого Завета стоическое понятие Логоса старался приспособить еще Филон Александрийский более чем веком ранее. А у христиан было Евангелие от Иоанна, открывающееся вступлением о Логосе, предвечном Слове, которое стало плотью и в лице Иисуса из Назарета «обитало с нами, полное благодати и истины» (Ин. 1:14). И все же некоторые запротестовали — слишком мудрено. Логос-Слово как творящая полнота божественных идей о мироздании — это еще годилось для тех, кто был вполне искушен в эллинской философии, но Логос как Бог-Сын (причем, видимо, подчиненный Отцу, причем воплотившийся в Иисусе) — это уже выглядело трудно и опасно: а не вводится ли таким образом многобожие? Здесь особенно удивительно, что среди этих опасающихся, которые почти одновременно заявили о себе в Риме конца II века, есть