ввел в широкий обиход термин «единосущный» (греч. ὁμοούσιος, «омоусиос»), который уже в IV веке, совсем в другом контексте, превратится в самое главное, самое пререкаемое, самое драгоценное содержание великой богословской распри. Но были и другие монархиане — люди простые и некнижные, панически боявшиеся, как это бывает, философских ухищрений. Их началовожди Ноэт и Праксей (опять люди из Малой Азии), явившиеся в Риме в 190-е, смогли представить монархианство именно как идею для широких благочестивых масс. Как можно отрицать совершенную божественность Христа или пытаться ее препарировать? Нет уж, вот яснейший ответ на эти сложности: Бог — один. Он просто избирает, «когда хочет», разные формы своего действия по отношению к миру. Отец, Сын, Дух — это не более чем внешние «личины» или «модусы», и потому преемников Ноэта зовут модалистами. Выходило, что Христос — это, по сути, и есть единый Отец, принявший человеческую плоть. Он же, получается, пострадал на кресте, сам себе принеся искупительную жертву. Это выглядит несколько абсурдно, учитывая евангельские обращения Спасителя к Отцу вплоть до «в руки Твои предаю дух Мой», но в силу своей набожной простоты посыл модалистского учения усваивался с легкостью. Все тот же неуступчивый папа Виктор модалистам мирволил, его неученые преемники Зефирин и Каллист тоже, и только Ипполит Римский (формально — первый антипапа в истории Римской церкви) поднялся на открытую борьбу. К концу III века упрощенческий соблазн того и другого монархианства, как казалось, был преодолен — хотя для этого потребовалось участие самых ярких (и очень разных притом) умов той эпохи: осмотрительного и строгого Ипполита, эксцентричного платоника Оригена, запальчивого Тертуллиана. Но это было, в общем, такое преодоление, которое не более чем пепел, покрывающий тлеющие уголья. Вопросы оставались: кто все-таки это такие — Отец, Сын, Дух? Как их совместить с единством Божества? Как была устроена личность Христа — если мы поклоняемся ему и даже считаем себя его телом, мы же должны это понимать? Ответы, понемногу складывавшиеся в стройный понятийный аппарат, стали появляться уже в следующем веке. Но само подозрение, что надо не искать безупречный «средний путь», тонко примиряющий и Писание, и философские высоты, а действовать напролом — оно так и осталось под спудом. В Новое и Новейшее время мысль о том, что Троица и вообще все диалектические сложности магистрального богословия — лишний балласт, появлялась очень и очень часто: у радикальных протестантов