люди страшно разного интеллектуального уровня. С одной стороны, последователи некоего Феодота Кожевника из Византия, который, вопреки своему прозванию, был полимат, то есть «многоученый», энциклопедист. Вот и сторонники его, как уверяет сохраненное у Евсевия Кесарийского свидетельство, «прилежно занимаются геометрией Эвклида, они восхищаются Аристотелем и Теофрастом; Галена чтут почти как Бога» [17] . Более того, они занимались филологической критикой Писания и даже дерзали его со своих научных позиций исправлять. Неудивительно, что и аргументы их в пользу строгого единобожия глубоко рациональны. Говорили, что во время гонений Феодот отрекся, а потом оправдывался: мол, от Христа я отрекся, но Христос и не Бог. Он обычный человек, праведный и добродетельный, на которого, правда, сошла преизбыточествующая высшая Сила, «динамис» (греч. δύναμις), — отсюда и название этой монархианской школы «динамисты». Этот простой, суховатый и рассудочный взгляд с гигиеничным минимумом мистики динамисты пытались представить подлинной апостольской верой, которую затемнили-де позднейшие церковные учители, — не сосчитать, сколько раз за всю историю ересей будут звучать эти словеса, но именно тут они были произнесены в первый раз. Уже известный нам римский епископ Виктор I отлучил Феодота; сторонники последнего попытались составить отдельную общину и даже (с помощью подкупа, говорит Евсевий) залучили себе в епископы почтенного исповедника по имени Наталий, но тот в конце концов оставил их и вернулся в общение с законным папой. После чего, видимо, динамисты в Риме сошли со сцены, и только во второй половине III века их дело продолжил еще один блестящий интеллектуал — Павел из приевфратской Самосаты, ставший около 260 года епископом Антиохии при поддержке Зенобии, царицы Пальмиры, которая отвоевала на время изрядную часть восточных провинций Рима. Властный, светски образованный, ценивший пропагандистский эффект внешней церковной роскоши, он был еще и одаренным ритором, чьи проповеди собирали полные храмы. Его вариант динамизма утонченнее и изящнее, чем у его римских предшественников, — все-таки это Восток. Он утверждал, что во Христе обитала полнота Божества, которая не поработила его человеческое естество, а, напротив, была как бы «заслуженной» в силу его самостоятельной праведности, так что он, в сущности, не Богочеловек, а Человекобог; если и Сын, то «усыновленный». И божественность эта была не какой-то отдельной, а присущей единому и неделимому Отцу: именно Павел Самосатский