Сам же Шереметев ушел в асфальт по колено и, скрипя зубами, удерживал напор пылающего копья. Когда казалось, что молот вот-вот вылетит из рук Шереметева, он слегка изменил наклон навершия, и копьё, соскользнув, улетело в небеса, освещая их ярким светом.

Всё это произошло за считанные секунды, а после мне стало не до наблюдения за Шереметевым, так как в бой вступил и Трубецкой. Он не метался, не торопился. Двигался медленно, но каждое движение было смертоносным и выверенным.

Гвардейцы с пулемётами и автоматами наперевес стали стрелять в Трубецкого из укрытий. Пули сыпались свинцовым ливнем на щиты. А Трубецкой лишь посмеивался, не двигаясь с места. Руны на металле вспыхивали при каждом попадании. И пули… отлетали назад. Не просто рикошетом. Они отлетали точно в бойцов, выпустивших их, словно кто-то перемотал время назад.

Гвардеец выстрелил короткой очередью. Все три пули вернулись обратно. Пробили ему грудь, живот, голову. Гвардеец рухнул замертво, даже не поняв, что только что произошло. Другой стрелял более осторожно, одиночными выстрелами. Но результат был тот же. Каждая пуля возвращалась, пробивая его тело насквозь. Бедолага упал, истекая кровью из множественных ран.

— Не стреляйте в него, идиоты! — закричал я, видя бессмысленность атаки.

Но не все услышали мой приказ и продолжали умирать один за другим, до тех пор, пока я не перекрыл им обзор собственной спиной. Трубецкой довольно усмехнулся:

— Умный мальчик, — кивнул он мне с насмешливым уважением. — Хотя, о чём это я? Ты предал Императора, а так мог поступить только глупец или безумец. Впрочем, к тебе применимы оба эпитета.

Развернувшись вокруг своей оси, он метнул правый щит в меня. Щит полетел, вращаясь, метя в мою голову; по крайней мере, я так подумал и увернулся. Пролетев мимо, он снёс голову, словно гильотина, но не мне, а одному из моих гвардейцев. Второго разрубил пополам в районе пояса. Хлынула кровь, и внутренности вывалились на мостовую. Зажужжав, щит вернулся в руку Трубецкого, словно притянутый магнитом.

— Да, ты всё верно понял. Будешь уклоняться от прямого столкновения, и твои люди пострадают, — расплылся в широкой улыбке Трубецкой.

— Дерёшься как крыса, — фыркнул я. — Тогда оставлю тебя наедине с твоими сородичами.

— Что ты несёшь? — нахмурился Трубецкой, впрочем не ва-а-аха-ха-ха-ха! Что…? Что это? — захохотал он, пытаясь достать жирной ручищей до спины.

Из канализационного люка выскочила одна крыса, за ней вторая, десятая, сотая — и все рванули к Трубецкому. Одни забирались под одежду, щекоча его лапками, другие, пища, цеплялись за щит, третьи и вовсе карабкались по одежде к лицу абсолюта. В какой-то момент писк стал оглушительным, а Трубецкой и вовсе утонул в серой массе грызунов.