– Ну, не всем же кино снимать и заработанные народом деньги тратить.

– На что намекаешь? – тут же настораживается Андрон.

– Почему намекаю? Я говорю открытым текстом: денег на кинематограф тратится в стране много, но результат оставляет желать лучшего. А вот писатели, драматурги и поэты, может, и не ловят звезд с неба, но хотя бы обходятся государству недорого – практически по цене писчей бумаги.

– Тебя послушать, так у нас и фильмов нормальных нет! – начинает с полоборота заводиться Качаловский.

Его прерывает возвращение Юльки. Блондинка выставляет на стол бутылку армянского коньяка, несколько маленьких рюмок и блюдечко с дольками лимона. Кокетливо поправляет волосы и вопросительно смотрит на гостей – словно ждет их одобрения. Качаловский галантно целует ей руку и по-хозяйски открывает коньяк. Лева возмущенно переглядывается с Димоном. Да уж… скромностью здесь точно не пахнет. Но предостерегающим взглядом я останавливаю готовое прорваться возмущение друзей.

– Почему же, есть у нас хорошие фильмы, – возвращаюсь я к предмету нашего спора. – Вопрос в другом: сколько и какие из них войдут потом в золотой фонд советского и мирового кино? Пленку и деньги-то потратить дело нехитрое, а создать фильм на все времена…

– Это уж как получится! – скалится Андрон. – Ну что, за знакомство… поэты?

Поднимаем рюмки, по-мужски скупо киваем друг другу, синхронно закидываем в себя обжигающий алкоголь, завершая ритуал долькой лимона.

– Слушай, а шикарно у нас студенты живут! Огромная дача в творческом поселке, «Волга» у ворот, в коньяке и шашлыке себе не отказывают, – ерничает Качаловский, обращаясь к скромно молчащему другу.

Я же смотрю на них, слушая СЛОВО внутри себя. Да, пока еще они, пожалуй, друзья. Хотя эту дружбу скорее можно назвать творческим союзом. И соперничеством. Осознают масштаб творческой личности рядом с собой, и отсюда настороженное, пристальное внимание к успехам товарища. Написали вместе несколько сценариев, сняли по хорошему фильму на волне общего для них отрицания прежнего кинематографа и теперь стоят на пороге идейного расхождения. Слишком по-разному видят они свой путь и слишком разные они по характеру – эти два Андрея. Да, оба – личности увлекающиеся, талантливые, упрямые, но вовсе не диссиденты в прямом понятии этого слова, а скорее уж непримиримые нонконформисты и вольнодумцы. А еще и авантюристы. Но Тарковский при этом нервный и обаятельный, а Качаловский более расчетливый и циничный. И ведь оба потом уедут на Запад, погнавшись за химерой свободы творчества.