Левую руку, плечо и левый бок Фомы почти полностью покрывала причудливая черно-красная вязь, в которой сплелись иероглифы и загадочные символы. Рисунок завораживал, притягивал взгляд, и Ирина поймала себя на мысли, что, пытаясь вычленить из хаоса вязи хоть какие-то составляющие, она проваливается в узор, впадая в гипнотическое оцепенение. Единственное, что можно было разглядеть, не испытывая головокружения, был круглый символ, нанесенный прямо над сердцем, — несколько переплетающихся иероглифов.

А предплечье правой руки Калеки украшали изображения девяти одинаковых пауков, в произвольном порядке ползущих по паутине, центр которой находился на плече. Некрупные, размером с монету, пауки были зелеными. Все, кроме одного, самого верхнего, черного, как будто его нарисовали расплавленной смолой.

— Татуировки что-то значат?

— Печать, — коротко ответил Фома, указав на символ над сердцем. — Пауки.

— Это я поняла, — улыбнулась Ирина.

— Пауки плетут сеть. — Калека закрыл глаза. — Раз за разом. Когда сеть рвется, они принимаются за работу заново, не обращая внимания на то, что их стало меньше. И даже когда останется один паук, он все равно будет работать. В этом их предназначение.

— Один раз сеть рвалась? — Палец Ирины уперся в черного паука.

— Ты умна, — после паузы ответил Фома. — Один раз сеть рвалась. — Он снова помолчал. — Этот паук умер.

— А когда все пауки станут черными…

— Я умру, — мягко закончил Калека.

— И когда?

— Искренне надеюсь, что не скоро.

Стараясь не смотреть на гипнотический узор слева, Ирина сосредоточилась на пауках, но эта татуировка тоже оказалась с секретом: через минуту женщине показалось, что маленькие лапки зеленых трудолюбиво шевелятся, сплетая на руке Фомы тончайшую паутинку. Она тряхнула головой.

— Бр-р… Где тебе их нарисовали? На Востоке?

— Можно сказать и так, — улыбнулся Калека.

— Ты много путешествуешь?

— Ага.

— Но живешь в Москве?

Он снова выдержал паузу.

— Я давно здесь не был.

— И зачем вернулся?

— Да так… — Пальцы Фомы мягко пробежались по волосам женщины. — Хочу убить кое-кого.

Он действительно умел говорить правду. Ирина вздрогнула, помолчала, словно ожидая, что ласковая рука любовника неожиданно сомкнет на ее шее стальной захват, а затем, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал столь же небрежно, как и у Калеки, произнесла:

— Я тебе верю.

— Мне так хорошо с тобой, что я не имею права лгать.

Она вновь помолчала. «Тебя это не касается, — подсказывал разум. — Чем меньше знаешь, тем лучше!» Ирине не хотелось рушить возникший между ней и Фомой мостик, но и не спросить она не могла: