Марта молча смотрела на своё отражение в красках. Она дышала ровно, но Ренато видел, как трепещет жилка на её шее.
— Тебе так же нравится как и мне? — спросила она тихо, не глядя на него.
Он не ответил сразу. Он смотрел на портрет и ловил странное чувство. Ему не хотелось подбирать для этого образа бабочку.
— Это правда, — наконец выдохнул он. — Это самая откровенная правда, что я когда-либо писал, — и это была не просто правда линий и света. Это была правда времени, которое они провели в этой мастерской вместе и порознь. Марта приходила утром, на два-три часа, замирая в лучах света, падающих из окна. Её присутствие было интенсивным и плотным, как густая масляная краска: Ренато впитывал каждую деталь, каждый оттенок её кожи под льном, каждый лукавый блик в прорези маски. А потом она уезжала: на встречи, к мужу, или же в магазин, или просто, чтобы дать ему возможность сконцентрироваться. Но её отсутствие было лишь иллюзией. Оно витало в комнате, смешиваясь с запахом скипидара и масляной краски. Он работал в одиночестве часами, прописывая фон, ткань, абрис тела, и она была с ним — в памяти его пальцев, помнивших изгиб её плеча, в сетчатке глаз, сохранивших игру света на её щеке. Он писал не с натуры, а с впечатления, сплавляя воедино реальность и воспоминание, пока они не становились неразделимы, как слои лессировки на старом мастерском полотне.
Неделя прошла именно так — в ритме её приходов и уходов, в напряжённом диалоге молчания и творчества. И теперь, глядя на готовую работу, Ренато понимал, что написал не просто Марту. Он написал их время — те четыре месяца, за которые он изучил изгибы её души так же пристально, как сейчас линии её тела; месяцы, когда тишина между ними стала громче слов, а доверие глубже страсти.
Марта долго смотрела на портрет.
— И как ты его назовёшь? — спросила она наконец.
— «Палимпсест».
— Почему?
— Потому что я боялся стереть верхний слой. А вместо этого… прочёл то, что было под ним.
Глава 2 Амая «Exuviae Animum»
По адресу, где жила Амая, Ренато и Марта поехали около семи вечера, когда солнце, спускаясь к горизонту, растекалось по небу акварельными разводами розового, переходящего в нежно-сиреневый. Август подходил к середине, и день уже терял свою жаркую остроту, уступая место теплу, что обволакивало кожу, как мягкая ткань. Выехав за город, Ренато выключил кондиционер и опустил стекло. В салон ворвался воздух, густой и сладкий от полыни, спелых яблок с придорожных деревьев, и далёкого, едва уловимого дыхания соснового бора. Дорога постепенно сужалась, асфальт местами уступал место проселочной колее, отчего машину начинало мягко покачивать. Это покачивание было похоже на медленное дыхание самой дороги, укачивающее и погружающее в состояние невесомого покоя. За окном проплывали поля с подсолнухами, а где-то вдали, как отголосок иной жизни, гудели тракторы.