Амая молча собирала стружку в свою необычную сумку, которую называла «Exuviae Animum», сплетённую из волокнистого шёлка кокона бабочки Attacus atlas. Её движения были лишены суеты, подчинённые медленному ритму, похожему на ровное дыхание. Казалось, что она действительно собирала не опилки, а сброшенные кожицы их душ, давая им возможность начать всё сначала.
За окном медленно темнело. Первый вечерний ветерок вплыл в приоткрытую форточку, принеся с собой насыщенный, горьковатый аромат цветущих где-то в глубине леса трав, как свежее обещание другой жизни.
Глава 3 Коллекционер бабочек в животе
Сентябрь начался с прохлады и тонкого запаха яблок, проступающего даже в городе. Ренато вернулся в свою двухэтажную квартиру, которую арендовал уже много лет. Гостиная на первом этаже оставалась в плену разноцветных бабочек. Они были повсюду — на картинах, на мебели в виде стеклянных статуэток расписанных цветной эмалью, зажимы на шторах, и те в виде этих порхающих насекомых. Сама комната была в серых тонах, даже потолок окрашен в тёмно-серый цвет, что визуально делало его выше и просторней.
Второй этаж, где располагались фотостудия и художественная мастерская, всё же был его настоящим миром. Два окна, выходящие, во двор, были «затянуты» витражами: разноцветное стекло дробило свет на сотни оттенков и превращало обычное утро в театр бликов. А одно большое окно в пол, выходящее на улицу, было закрыто плотной тёмной шторой, и за ней скрывалась самая обычная реальность: асфальт, фонари, машины у обочины и редкие прохожие.
С Мартой они негласно решили не видеться. Та интенсивность, что связала их у Амаи, требовала передышки и осмысления. Теперь их общение свелось к коротким, отточенным сообщениям, где итальянский язык становился идеальной ширмой для невысказанного. Ренато мог запросто написать ей: «Qui la luce è opaca senza i tuoi occhi color di foglia di tè nel primo infuso. La mia tela si rifiuta di parlare. Accetti di fare da interprete?»(с итал. — Здесь свет тусклый без твоих глаз цвета чайного листа в первой заварке. Мой холст отказывается говорить. Согласна выступить переводчиком?) На что Марта могла с юмором ответить: «Tè? Allora preparati a un infuso forte e un po» tannico. Oggi ho troppa sostanza per essere una bevanda leggera. A domani, mio raffinato intenditore'(с итал. — Чай? Тогда готовься к крепкому и терпкому настою. Сегодня во мне слишком много сути, чтобы быть лёгким напитком. До завтра, мой изысканный ценитель) . И так могло быть несколько раз среди дня или под вечер, и Ренато это нравилось, в этом был свой шарм и интим. Он знал, что Марта не приедет, пока он сам не заберёт её от куда бы то ни было: коттедж, галерея, какая-нибудь выставка на краю света или любой конец географии. Главное — он приедет за ней, к ней, а не наоборот, но пока в этом не было столь жгучей необходимости для самого Ренато. Он примерял на себя образ нового Ренато Рицци, придирчиво разглядывая каждую деталь, каждый уголок второго этажа своей съёмной квартиры. В мастерской пахло масляными красками, скипидаром и чуть выветрившейся фотографической химией. Стол был завален тюбиками с краской, кистями, блокнотами с набросками. Всё здесь дышало его прошлой и будущей работой, но в этом хаосе он чувствовал себя свободно. На белой стене, прямо напротив мольберта, теперь висели рядом две маски. «Расколотый кокон» Ренато: тёмный, с контрастом грубых и гладких плоскостей, с его единственной, всевидящей прорезью. А справа от него маска Марты, названная Амаей «Озеро в час рассвета». Она была сделана из светлого клёна и отполирована так, что напоминала поверхность озера в предрассветный час. Её форма была мягче, без резких углов, а вместо черт лица на ней играли лишь отблески света, ложась призрачными бликами. Если маска Ренато требовала ответа, то маска Марты задавала тихий, бесконечный вопрос. Они висели вместе, как воплощение диалога: конфликт и отражение, твёрдость и текучесть.