— Стойте! — Федор Федорович посмотрел на Контейнера, пощупал медальон на груди, после чего отчаянным жестом залез в карман и бросил на стол ключи: — Машину возьмете?
— Что за машина? — деловито осведомился Сватов.
— Крутая. «Мазератти». Здесь стоит, в гараже.
— Новая?
— Относительно, мля, я слышал, здесь все, мля, относительно. В мире, в натуре, мля.
В тревожные мгновения душевных мук Копытов плюнул на приличия и выразился так, как привык. Да еще и галстук расстегнул.
— Мне машины не нужны, — отрезал Цвания.
— Я требую принять сорок тысяч под залог «Мазератти», — громко произнес Сватов.
Крылов удивленно поднял брови:
— Ты что?
— Это по правилам, — насупился Сергей. — Парень заслужил право открыть карты вместе с вами.
Никита несколько мгновений смотрел на Сватова, после чего пожал плечами:
— Я не против.
— Отлично! — выдохнул Копытов и торопливо, пока никто не передумал, перевернул свои карты: — Видали?!
Тройка, четверка, пятерка, шестерка и семерка червей. Зелински, увидев такое везение, только крякнул. А вот Чех в лице не изменился, словно знал, что откроет Федор Федорович.
— Сильно, — одобрил Крылов.
— А ты думал! — Копытов приободрился. — А у вас что?
Цвания и Никита открыли карты одновременно, глядя в глаза друг друга, и только по реакции окружающих поняли, кто победил. Шесть, семь, восемь, девять и десять пик у Давида. Семь, восемь, девять, десять и валет бубен у Крылова.
— Эта… — прошептал Федор Федорович.
— Типа… — эхом отозвался Контейнер.
Копытов поднес дрожащую руку к груди, оторвал пуговицу, вытащил какой-то медальон.
— Не может быть, мля! Не может быть!!
Но на них никто не смотрел.
Смотрели на Цвания. Никита смотрел, Ахметов, Сватов, Зелински — все. И лишь окаменевший Чех не сводил глаз с открытых Крыловым карт, точнее — с замкнувшего комбинацию бубнового валета.
Глава 4
Москва, 1763 год
Сен-Жермен проснулся оттого, что страшно зачесалась шея. Безумно зачесалась. Как будто блохи устроили под подбородком шумную свадьбу и многочисленные гости одновременно пустились в пляс. Их маленькие лапки вызвали нестерпимый зуд, заставили с силой скрести по коже пальцами, ворочаться с боку на бок и в конце концов открыть глаза.
«Что за глупый сон? Какие блохи?»
Сквозь маленькое, заиндевевшее окошко с трудом пробивался солнечный свет. «Ясно, значит, морозно, — пришла в голову русская примета. — Холодно. Проклятая Московия, опять холодно!» Граф откинул в сторону соболью шубу, всей грудью вдохнул прохладный воздух комнаты, потянулся… но зуд напомнил о себе, и Сен-Жермен поднес руку к шее. И замер, почувствовав растущие на ней густые волосы. Растущие на ЕГО шее густые волосы. НА ЕГО ШЕЕ РОСЛА БОРОДА! Откуда?! Граф осторожно прикоснулся к подбородку — и здесь борода. На верхней губе — усы. Он рывком сел на кровати, оглянулся, пытаясь найти зеркало, но понял, что скудное убранство комнаты не позволяет рассчитывать на подобную роскошь. Кровать, сундук, поверх которого грудой навалена одежда. На грубом столе несколько книг, грязная посуда, огарок свечи в медном подсвечнике.