Перед самой Москвой, в селе Софьино, на последней ночёвке, Пётр Христианович отправил Ваньку в Студенцы, чтобы он панику там навёл и передал графине, что в парадном виде ей, без детей, естественно, нужно срочно выдвигаться в Москву.

— Ты же помнишь дом купца немецкого, что я купил. Вот туда и выезжайте. Да, вот еще что: всех коней и кобыл, что на племя отобраны, берите с собой, и обоих конюхов. Коронация пятнадцатого, значит, четырнадцатого должны быть в Москве. Пусть не мешкают. Не успеют — запорю. Всё, езжай. Сам поспеши. Отсюда вёрст сорок до Студенцов. Вот, карту посмотри, через какие сёла проезжать будешь. В Подольск не заезжай. Ещё остановит какой полицейский. Время потеряешь.

Ванька ускакал на его Кареме, а Брехт стоял, смотрел вслед и думу думал. Ладно он, для себя и жены, место, где остановиться, имеет, а вот те триста человек, что за ним сюда притащились, где они будут проживать? Коронация — это не один день. Это месяц, а то и больше. И половина дворян богатых приехала, там даже в конюшнях сейчас графини и баронессы, должно быть, живут. А тут три сотни не сильно адекватных и бедных, как церковные мыши, горцев и казахов, многие себя князьями считают при этом и, почти все — дворянами. Послы, опять-таки, от четырёх ханств. Где их всех размещать и кто это будет делать? Он просто не потянет. Тем более Москвы толком не знает.

графиня фон Витгенштейн

Событие десятое

Тайны и друзьям поверять нельзя,

Ибо у друзей тоже есть друзья.

Старательно тайны свои береги,

Сболтнёшь — и тебя одолеют враги.

Саади

— Куда прёшь, орясина басурманская! — Навстречу отряду хана Петера, от рогаток, перегораживающих дорогу, выехал всадник в шитом золотом мундире, но не военном, за ним с примкнутыми штыками потянулись солдатики в зелёной форме.

Как там потом господин Пушкин напишет в «Евгении Онегине»? «К Таlon помчался: он уверен, что там уж ждёт его Каверин».

— Павел Никитич! Что ж вы так дорогих гостей встречаете? — Строки поэта не про этого господина — про сына его, Петра, написаны. Пётр Христианович мальчика мельком видел, блондинчик такой кучерявый, ангелочек. Как, впрочем, и гарцующий сейчас на кауром жеребце его батянька — обер-полицмейстер Москвы Павел Никитич Каверин. — Рад видеть вас на своём посту вновь!

Действительный статский советник Каверин сощурился, выказывая предрасположенность к дальнозоркости, и шагом подъехал к огромному бородатому горбоносому горцу в золотой парчовой черкеске со странными орденами на груди. Хотя имелся среди двух круглых золочёных орденов и один европейский. Назвать его российским определённо нельзя было. Это был орден святой Анны, но вручённый явно до того, как был причислен к наградам Российской империи и разделён императором Павлом на три степени. Этот же был с бриллиантами и степеней ещё не имел. Голштинский орден, вручённый ещё цесаревичем Павлом.