В тот момент, когда официант убирал со стола посуду, из парка к нашей даче быстрыми шагами подошел человек в строгой, хорошо подогнанной форме с синими петлицами. По его выправке и тому, как он держал в руке запечатанный пакет, я сразу узнал в нем сотрудника фельдъегерской службы НКВД.
— Товарищ Брежнев? — спросил он, четко щелкнув каблуками.
— Я.
— Вам пакет. Срочный. Правительственный.
Он протянул мне конверт с красной сургучной печатью. Я вскрыл его. Внутри, на бланке правительственной телеграммы, было напечатано всего несколько слов:
«СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙТЕ В МОСКВУ ТЧК НЕОБХОДИМО ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ СОВЕЩАНИИ ПО ПРОМЫШЛЕННОСТИ ТЧК ОРДЖОНИКИДЗЕ»
Я медленно сложил бланк. Лида смотрела на меня с тревогой и уже понятной мне безнадежностью.
— Что-то случилось?
— Да, — сказал я, вставая. — Что-то случилось.
Глава 16
Телеграмма от наркома тяжелой промышленности, требующая немедленного возвращения, могла означать только одно — произошло нечто экстраординарное. Отпуск окончился, так и не успев толком начаться. Произошло нечто экстраординарное, нечто, потребовавшее моего личного, немедленного вмешательства.
Сборы были скомканными и молчаливыми. Лида, с поджатыми губами и потухшим взглядом, укладывала в чемодан так и не надёванные летние платья. В ее молчании я кожей чувствовал упрек: она снова проиграла в этой вечной борьбе с невидимым, но всесильным соперником, имя которому было «государственная необходимость».
На вокзале в Гагре нас ждал первый бой с советской действительностью. Окошко кассы, забранное толстой решеткой, встретило нас стандартным: «Билетов нет». Подробный опрос кассирши выявил, что нет их ни на сегодня, ни на завтра, ни на Москву, ни на Ленинград, ни даже на Харьков. Вообще никаких. Высокий сезон, так сказать.
— Но у меня правительственный вызов! — я просунул в окошко телеграмму.
Кассирша, полная, усталая женщина, даже не взглянула на бумагу.
— У нас тут все с вызовами. И все с наркомата.
Пришлось идти в вокзальный партком — маленькую, душную комнатушку, где за столом сидел хмурый мужчина в застиранной гимнастерке. Он долго и недоверчиво изучал мое удостоверение, потом телеграмму, цокая языком. Только после этого он нехотя поднял трубку и начал выяснять, что к чему. Началась долгая, унизительная процедура подтверждения. Звонки в Москву, в приемную Орджоникидзе, сверка фамилий, вот это вот все…. Я стоял и ждал, чувствуя, как бессильная ярость закипает внутри.
Наконец, через полчаса, когда до отхода поезда оставались считанные минуты, все вдруг изменилось. Прямо начальнику станции перезвонил кто-то из аппарата ЦК, и вот, растерянный партработник выскочил из своей каморки, за ним семенил бледный, перепуганный начальник станции. Они бежали по перрону впереди нас, расталкивая толпу.