– Это салют, – очень слабо сказал Хозяин. – Двадцать третье февраля. Не гавкай, Беатриче, я знаю, ты не любишь. Не гавкай, пожалуйста, а то нас обнаружат.

Но было поздно. Внизу раздался звук открываемой в нашу квартиру двери, оттуда пахло домом и доносились знакомые звуки вальса из «Спящей красавицы»: «Та-та-там-таратам-там-там». Чужой мужской голос с опаской произнес:

– Кто там на чердаке?

Мы молчали.

– Я сейчас полицию вызову, – судя по неуверенности в голосе было понятно, что никого он не вызовет.

Тут раздался еще один залп, на меня набросились чернота и пронзительная боль, потолок чердака стал стремительно приближаться, и я завыла. Хозяин гладил меня, говорил: «Беатриче, ну пожалуйста», но я не могла остановиться. Лифт уехал и вернулся, теперь со знакомым запахом и голосом Леонида.

– Открыл замок, сука, – сказал негромко Леонид, констатировав факт. – Научил на свою голову. И в сторону – вы не беспокойтесь, пожалуйста, сейчас я его отсюда выкурю, падлу.

Дверь закрылась, и Леонид поднялся к нам. Увидев его, я еще больше залаяла.

– Не подходите, Леонид, – сказал Хозяин, перемежая слова кашлем. – Вы видите, у меня ковид.

– Мне плевать, что у тебя, алкаш, – зашипел Леонид, уставившись на две купленные в «Азбуке» бутылки вина, даже не открытые. – Ковид – в больницу езжай. Ты мне арендатора нового спугнешь, он партнер в консалтинге, не то, что ты, быдло.

– Не могу в больницу, куда я Беатриче дену, – слова давались Хозяину с трудом.

– Куда хочешь, – продолжал шипеть Леонид. – Пятнадцать минут на сборы, иначе я с монтировкой прихожу.

И ушел, со злости хлопнув решеткой.

Салют закончился, утихал шум канонады, и огни потухали серыми слезками дыма в темном небе. От одной мысли, что мы опять куда-нибудь пойдем, я заскулила. Но Хозяин, вроде, никуда не собирался. Он встал, дрожа, привязал мой поводок к трубе, налил полную миску воды из бутылки и в другую миску положил консервов с рубцом. Потом он подошел к окну и открыл створку. На чердак ворвался морозный февральский воздух, я зарычала, и у меня шерсть встала дыбом.

– Холодно, – сказал Хозяин, ни к кому не обращаясь. – Знобит. И высоту я не люблю.

Он долго сидел на корточках на подоконнике и раскачивался, будто не мог выбрать между этим миром и тем. Я молчала. Я думаю, что было бы, если бы я гавкнула или как-то отвлекла его, может быть, он и остался. А может, нет. Потом он резко выпрямился, его силуэт появился в черном проеме окна и также внезапно исчез. Я услышала глухой стук и пронзительный вой сработавших сигнализаций.

Потом был Леонид, какие-то люди, машины, клетка, и вот я здесь, на последней остановке своего незамысловатого маршрута. Наверное, должен был быть какой-то смысл в моей маленькой собачьей жизни. Purpose[104] . Как они там говорили в Хэмптонс – A dog should have a purpose[105] . И что это было? Моя любовь к Хозяйке? Любовь Хозяина, на которую я не смогла ответить? Или еще что-то, что я так и не поняла и теперь уже никогда не пойму. Угасая, мне хотелось бы думать, что у меня точно был purpose, маленький вклад моей жизни в царство небесной гармонии, устроенное собачьим и человечьим демиургом, в которое я скоро перемещусь. Там я наконец, встречусь с Хозяйкой, она будет напевать мне вальс из «Спящей красавицы», Хозяин будет превращать каждый наш день в праздник, и мы с ней не расстанемся никогда-никогда.