— Так от одежды все равно пахнуть будет, — пробормотал я. — От рук.

— Жуй давай, — ответила она.

Выдохнув, я забросил в рот обе подушечки и принялся пережевывать их. Рот сразу защипало. Вкус морозная мята. Кстати, ассоциации хорошие, один из самых любимых.

Тоже воспоминание из мирной жизни.

Она же прижалась ко мне, а потом принялась гладить по голове. Она была очень нежной. Не колючей и дерзкой, как в самом начале, а именно нежной.

— Это пиздец, конечно, — проговорила она. — Тебе много пришлось пережить.

Я промолчал, сосредоточенно жуя жвачку. Действительно вкус мяты приятнее чем вонь дешевых армейских сигарет.

— Только не надо себя казнить, — сказала она вдруг. — Все ошибаются.

Она замолчала на секунду, словно взвешивая слова, потом продолжила:

— Просто ты ошибался так, что это стоило другим жизней. Не одной, не двух. Куча людей лишилась жизни из-за этого.

Она положила ладонь мне на лицо, заставила повернуться и посмотрела прямо в мои глаза, не отводя взгляда.

— Это пиздец. Я не буду тебе врать, что это можно забыть или искупить. Нельзя. Но знаешь что? Самое страшное, что я видела на войне — это люди, которым было похуй. Которые смеялись над тем, кого убивали. Которые не помнили имена, не помнили лиц.

Голос ее становился все сильнее. Она действительно пыталась достучаться до человеческого, что осталось во мне? Или просто утешала? Хуй ее знает, женщины — это вообще потемки.

— А у тебя болит. Ты орешь внутри, ты хочешь стереть себе память к хуям. Тебе плохо из-за того, что ты сделал. Значит, ты остался человеком. И пока ты остаешься человеком, пока тебе больно — ты имеешь право жить. Понял?

— Я не знаю, было ли плохо тому мне, до потери памяти. Или мне было похуй. Или я смеялся.

— Но сейчас-то видно, что не похуй, так? — спросила она.

Да, это правда. И от этого становилось только тяжелее.

Она всё ещё сидела рядом, не отстраняясь. Я же снова прикрыл глаза, чувствуя, как тяжесть давит изнутри. Мята на языке смешалась с горечью сигарет, с послевкусием бренди. И, как ни крути, но с привкусом чужой смерти. Потому что я сегодня уложил кучу народа.

Лика не уходила. Наоборот, она медленно положила руку мне на грудь. Осторожно, как будто проверяя, можно ли коснуться без того, чтобы я сорвался. Я не отреагировал. Просто дышал, чувствуя тепло ее прикосновение через футболку.

Она придвинулась еще ближе. Сейчас я чувствовал каждый её вдох, каждое движение. Пальцы скользнули по груди вверх, к шее, снова повернула меня лицом к себе. Я заглянул ей в глаза, и в них не было никакой жалости. Только усталое понимание и принятие.