Ладно, он мне все равно ничего не покажет.

Запрокинув голову, я уставился в потолок. Потом закрыл глаза.

Сколько именно я так лежал, не знаю: может быть, минут двадцать, а возможно и несколько часов. Хотя вряд ли: когда я услышал, как открывается дверь, а потом шаги по коридору, то повернул голову к окошку. Солнце еще подниматься не начало.

В помещение вошла Лика. Теперь она была в бронежилете и разгрузке, да еще и с «двенадцатым» АК. Когда успела перевооружиться? Хотя, может быть, Степаныч времени зря не терял, и урок им проводил. Это оружие все равно лучше того, что у нас было.

— Уходи, — попросил я.

— Еще чего, — ответила она, и принялась снимать с себя снаряжение. Кидала она его в ту же кучу, где лежало мое.

— Слушай, серьезно, — мне приходилось смотреть ей в спину, потому что видно особо ничего не было. — Уходи. Мне надо побыть одному.

Она только поджала губы, но потом прошла через комнату и уселась на диван прямо напротив меня.

— Что случилось? — спросила она.

— Не важно.

— Тебя все равно никто не сможет понять, — сказала она. — Кроме меня. Я тоже была на войне.

Степаныч еще был. Но он, наверное, реально не поймет.

— Ага, репортером, — хмыкнул я.

Манипуляция? Наверное. Классическая, женская. Только не в том смысле, что «ты никому не нужен», а в том, что «только я тебя пойму». Даже интересно на самом деле.

— Да даже репортером, — сказала она. — Я насмотрелась. Мне не приходилось убивать до сегодняшего дня, но все равно, я видела многое.

— Ладно, — я выдохнул. — Я просто вспомнил о себе то, чего не хотел бы знать.

— И что?

Расскажу. Она ведь мне самый близкий человек из всех в моей группе. Наверное. По крайней мере, телами мы дружим плотно и регулярно.

Интересно, она не отвернется от меня после этого? Не сбежит. Наверное, если нет, то я действительно могу ей доверять.

— Помнишь, ты говорила, что тебе приходилось видеть людей, которые потеряли свои дома?

— Ну?

— Так вот, я устроил кое-что подобное. Только я сжег целую деревню вместе с их домами. Мы отработали фосфорными минами по одной деревне. Не стали разведывать, а оттуда за час до этого выехал конвой партизан.

— Блядь, — проговорила она.

Где-то с минуту мы молчали, а она только смотрела на меня. Я отвернулся, уставился в окно. Уйдет? Или останется?

Она предпочла второе. Встала, пересела на мой диван, обняла. Вдруг принюхалась.

— Ты что, курил? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— Ненавижу запах табака, — девушка поморщилась, запустила руку в карман, и вытащила из него пачку жвачки. Вынула две подушечки, которые почти насильно втиснула мне в ладонь.