Я мельче. Я пухлый и медленный. И несмотря на то, что в академических достижениях, даже в той же технике чтения, превосхожу их во много раз — меня всё равно шпыняет каждая собака. Просто потому что я не такой, как они.

У них у всех всё хорошо. А я рос без отца. Это для них странно, ведь пока мой воевал, они отсиделись.

— Ну что, Серёжа, — говорит один из них, когда меня зажали в угол. — Отдашь?

Я уже не помню толком, чего он там хотел у меня отобрать. Какую-то мелочь по-моему, но тогда она казалась мне важной. Приоритеты у людей меняются, как ни крути.

— Чего ты ко мне привязался? — заикаясь, отвечаю я. Голос еще не сломался, совсем мальчишеский, совершенно не похож на тот командный, который у меня сейчас.

— А чего ты хотел? Это твой отец и такие, как он, довели страну.

Парень из богатой семьи, занимается спортом и уже не девственник в отличие от меня. Ему тринадцать, и он явно не знает толком, о чём говорит. Он повторяет чьи-то слова. Скорее всего, у своего отца. Он у него жив.

Он бьёт меня в живот. Я сгибаюсь и выблёвываю прямо на скудный школьный завтрак.

— Пошли отсюда, пацаны, — говорит этот парень.

Они разворачиваются и уходят, оставляя меня смотреть на лужу собственной блевотины.

Мне пятнадцать лет, и меня уже никто не шпыняет.

Почему? Потому что я собрал группу таких же парней, у которых отцы погибли в войнах. Или вернулись, и теперь бухают не в силах справиться с тем, что им пришлось пережить. Мы все воспитываемся матерями — уставшими, сломленными, и искренне боящимися, что мы пойдем по стопам отцов.

Мы тренируемся вместе, пролезая по ночам в спортивный зал, благо я смог взломать замок. Он там совсем простой был — пары ржавых гвоздей хватило для того, чтобы снять его. А утром я вешаю его на место, и мы уходим.

Мы спаррингуем в полный контакт. И вместо перчаток у нас — только бинты. Обычные обмотки. Так нам кажется правильно. У нас свой бойцовский клуб.

Мой соперник гораздо крупнее и выше меня. Ему уже семнадцать, он учится в десятом классе. У него сломался голос, а над верхней губой уже пробиваются усики, которые он пока что не сбривает, но со дня на день начнёт — это я тоже помню.

Я бью его в живот, но он этого даже не замечает, тренированный, зараза. Уходит от моего следующего удара, а потом бьёт меня в лицо. Я слышу хруст — это ломается нос. Я поднимаю руки, мотаю головой. Жду, когда картинка перед глазами обретет четкость. Потом сморкаюсь кровью прямо на маты. Хватаю себя за кончик носа и ставлю его на место.

Мать уже почти потеряла надежду, но мне очень сильно влетит. Ничего не поделать. Я к этому готов, и пороть она меня не станет, а ее осуждающий взгляд уже потерял свой педагогический эффект.