— Не слишком ли грубо, Лазарь? — негромко, но отчетливо произнесла она.
Майер осекся. Его челюсть слегка отвисла. Он уставился на Полли, и я увидел нечто невероятное: великий и ужасный Луис Майер отшатнулся будто тут появилось привидение. Его очки моментально запотели, задергалась бровь.
— Сейчас же извинись! — добавила Полли, сложив руки на груди.
Тишина на дорожке стала звенящей. Даже фотографы забыли нажать на спуск.
Майер замер. Его лицо сменило спектр цветов от пунцового до землисто-серого. Он нервно вытер очки платком, не глядя никому в глаза.
— Ай эм… соу сорри, — пробормотал он так тихо, что услышали только мы. — Ошибся. Нервы. Ричард, пошли в зал.
И «хозяин Голливуда», бочком, стараясь казаться как можно меньше, начал протискиваться мимо нас к кинотеатру. И тут я решил его добить. Преградил тростью проход, произнес:
— Лазарь, не держи зла! Я очень надеюсь, что мы станем друзьями!
Майер не ответил, дождался, когда я уберу трость и уже почти бегом скрылся в дверях кинотеатра, увлекая за собой онемевшую свиту.
Я посмотрел на Полли. Она лишь едва заметно подмигнула мне.
— Кит, — прошептал Лим Грубинг, чьи глаза теперь походили на блюдца. — Ты кто вообще такой, если твои друзья заставляют Майера заикаться?
Я усмехнулся, поудобнее перехватил трость с красным агатом и посмотрел в объектив самой большой камеры.
— Я же сказал тебе, Лим. Я — «Ловелас». И это — только начало!
Мы двинулись внутрь, и вспышки за спиной продолжали неистово полыхать, возвещая о наступлении новой эры.
Глава 29
В лобби кинотеатра «Грауман» пахло дорогим парфюмом и… потом. Слишком много людей сюда набилось. Духота — неимоверная.
Я перехватил Полли за локоть, отводя чуть в сторону от толпы.
— Полли, что это сейчас было? — вполголоса спросил я, кивнув назад. — Почему «Лазарь»? И почему он выглядел так, будто увидел привидение с своими налоговыми декларациями?
Адлер поправила очки, её взгляд на мгновение стал жестким и холодным.
— Потому что он Лазарь Меир, Кит. Он из России, — тихо ответила она. — Из Минской губернии. В Голливуде он строит из себя оплот христианской морали, но, когда прилетал в Нью-Йорк… скажем так, он был частым гостем в моих заведениях.
Она сделала паузу, и я увидел в её глазах тень старой, глубоко запрятанной брезгливости.
— Человек он — дерьмо полное. Любил помучить девочек. Не в смысле «страсти», а просто… любил причинять боль. Каждая, кого он выбирал, на следующее утро была в синяках. Он платил за это вдвойне. Он знает, что у меня отличная память, а его репутация «святоши» — это полная херня. Если не сказать грубее.