Утром я поднялся затемно, ещё до того, как Василий затопил печь в летней кухне. Воланд, свернувшийся калачиком у порога, проводил меня взглядом и зевнул, показав розовый язык. Собаке было лень. Мне — нет. Сегодня тот день, когда я либо справлюсь со вторым снадобьем для Антропова, либо честно признаюсь Ратибору, что взялся за дело, которое мне не по зубам.

Но сначала — покормить пациентов и проверить, как они там.

Парни уже не спали. Один, тот, что с простреленным лёгким, сидел на койке и делал дыхательную гимнастику — надувал через трубочку пузыри в банке с водой. Увидев меня, кивнул и продолжил пыхтеть. Двое других возились на улице за домом, разминали и растягивали ноги. Костыли стояли у стены, прислонённые аккуратно, как музейный экспонат.

— Ну, орлы, — сказал я, раздав им утреннюю порцию настойки, — Сегодня ещё пьём, завтра тоже пьём, а послезавтра — в Свердловск. Готовьтесь к выписке.

— А гимнастика? — спросил тот, что с ещё неважной ногой.

— Гимнастика теперь тебе на всю жизнь. Но это я не вам говорю, а вашим будущим жёнам. Они проследят.

Парни заулыбались. Жёны у них намечались. И матери, которым только скажи, так они глаз не спустят.

Оставив пациентов на Василия, я ушёл в свою рабочую пристройку — ту самую, что мы недавно сложили из шлакоблоков специально под сушку трав и изготовление зелий. Внутри пахло известкой и деревом, но главное — там было сухо, чисто и ни одна посторонняя душа не могла войти без моего ведома.

Стол я подготовил ещё с вечера. Разложил инструменты: три ступки разного размера, фарфоровую и две каменные, набор сит, спиртовку, эмалированный таз для водяной бани, стеклянные палочки, марлю, вощёную бумагу и пузырьки из тёмного стекла с притёртыми пробками. Отдельно лежало сырьё. Уже первично отобранное, но не взвешенное и не перетёртое.

Второе снадобье для Андропова принципиально отличалось от первого. Первое я делал для поддержки почек — пусть оно, по сути, было хоть и сильным, но всё же обычным травяным сбором, усиленным маной на стадии настаивания.

То, что предстояло изготовить сейчас, находилось на совершенно другом уровне. Это было зелье не просто целительское, а, пожалуй, ювелирно изготовленное. Оно должно было не просто поддержать орган, а заставить его перестроиться, запустить регенерацию на клеточном уровне, да так, чтобы при этом не спровоцировать отторжение или, того хуже, бесконтрольный рост тканей.

Бабка Агриппина называла такие составы «государевыми» и говорила, что в прежние времена за одно такое снадобье травник мог получить вольную или, наоборот, лишиться головы, если что-то шло не так.