Четвёртым шёл шиповник — точнее, его корень. Шиповниковый корень в этом составе работал как проводник: он должен был доставить активные вещества родиолы и чаги точно в почечную ткань, не растеряв их качеств по дороге. Я его мелко порезал и залил холодной водой, чтобы он дал слизь. Именно она мне будет нужна.

Пятым был спорыш, в микроскопической дозе, чтобы связать все компоненты в единый контур.

Наконец, шестым ингредиентом в дело пошли те растения, которые я так долго выращивал в лесу, дожидаясь пика их спелости. Их добавил уже приготовленной кашицей, едва появились первые пузыри перед началом кипения.

Мешать полагалось безостановочно, и я мешал, чувствуя, как начинает гудеть в пальцах — конструкт отзывался на процесс, подстраивался, выравнивал токи Силы. Через десять минут я ввёл кашицу из корня лопуха, и цвет сменился с зелёного на тёмно-янтарный.

Самый ответственный момент наступил, когда пришла очередь родиолы. Её нельзя было бросать просто так, всю сразу. Я брал пластинки по одной, зажимал между большим и указательным пальцами, на секунду прикрывал глаза и — клал в миску. Каждую отдельно. Двенадцать пластинок — двенадцать коротких мысленных посылов и лёгких касании магией. На двенадцатой я почувствовал, как Резерв дёрнулся и просел почти на две трети. Ничего, я рассчитывал на это. Главное — не остаться совсем пустым, иначе зелье начнёт тянуть из меня уже не ману, а жизненные силы, а это прямой путь свалиться тут же, у стола.

Я накрыл миску крышкой и убавил огонь до минимума. Теперь зелье должно просто томиться на водяной бане ровно час. Не больше и не меньше. Всё это время я обязан сидеть рядом и не отвлекаться, обеспечивая слабое магическое воздействие на варево. Ратибор называл эту стадию «вызреванием тишины». Зелье в это время не просто смешивается — оно как бы думает. Какое странное слово для жидкости, но я понимал, о чём пытался сказать наставник. Если в этот час что-то пойдёт не так — например, вода в бане выкипит, или огонь дёрнется, или в комнату ворвётся Василий с очередной новостью про пескарей, — зелье можно будет вылить в помойное ведро. Получится не регенератор, а отравленная бурда.

Я сидел на табурете, смотрел на ровное голубое пламя плиты и слушал, как в кастрюле что-то едва слышно перешёптывается. Запах за это время менялся несколько раз. От цветочного к пряному, от пряного — к чему-то неуловимому, что я не мог описать, но оно вызывало в памяти ощущение свежевыстиранного льняного полотна.

На пятидесятой минуте явился Ратибор. Не шёпотом в голове, а почти зримо — соткался из воздуха напротив меня, уселся на второй табурет и уставился на ёмкость.