Значит, до зайца еще не дорос. А с кистой же… ну, я ради Ксюни постарался и чуть не надорвал попу. Ну да, ладно, все еще впереди.

Тем временем мама уже сбегала за медперсоналом. Толстяк-лекарь, что-то бормоча себе под нос, пощупал мне пульс, посмотрел в глаза и хлопнул себя по бёдрам. Выносил вердикт коротко, словно колокол ударил:

— Его Светлость в полном порядке!

Мама выдохнула так, будто сняла с плеч мешок картошки. Я едва сдержался, чтобы не спросить, кто тут лечится, я или она. Ну люблю пошутить, да.

На следующий день нас с Ксюней отправили дышать свежим воздухом. Для этого нас торжественно выкатили во двор на коляске. Двор городской усадьбы просторный, аккуратно вымощенный камнем, а вокруг раскинулся небольшой, но ухоженный сад. Деревья радовали глаз симметричностью, а кусты словно выстроились по струнке. Всё дышало порядком и деньгами.

Мы с Ксюней мирно катались туда-сюда, пока мама, отойдя в сторонку, болтала с кем-то из прислуги. Вроде бы всё шло идеально.

И тут я заметил знакомый силуэт. Из-за дома, с заложенными за спину руками, медленно вышел тот самый городской лекарь — не наш родовой толстяк, а тот, другой. Долговязый, с липкими руками, от одного воспоминания о которых меня передёрнуло. Он осматривал нас с Ксюней всего раз, но этого хватило.

Но что-то с ним было не так. Его лицо стало серым, почти белёсым, как пыльная тряпка. Шёл он в сопровождении двух дружинников, угрюмых, вооруженных. Компания скрылась за дверями, а я, удобно устроившись в своей коляске, наблюдал за этим представлением издалека.

Дверь закрылась, тишина.

И тут изнутри, откуда-то из подвала, раздалось: сначала громкий стук, словно ударили обухом топора, а потом чей-то жалобный слабый крик:

— Меня заставили…!

Спустя некоторое время снова стук. Тишина.

Мне не пришлось долго гадать, что там произошло. Через пару минут дружинники вышли обратно. На этот раз они вынесли к гаражу длинный чёрный мешок.

Мама не обратила на них внимание. Я же равнодушно провожал мешок взглядом.

Затем выдохнул:

— Ха-на.

Ксюня, услышав, глянула на меня:

— Ха-на! — радостно повторяла она, смеясь заразительно.

Я перевёл взгляд на девочку. Сидела в своей коляске, играла с «Каей» — своим уродливым зайцем. Улыбка до ушей, ни следа от того ужаса, что был ещё совсем недавно. Вот она, детская память. Стирает всё ненужное и оставляет только солнечные зайчики.

Последую-ка ее примеру. Я отвернулся и стал любоваться садом. В конце концов, свежий воздух — он на то и существует, чтобы не портить себе настроение лишними мыслями.

* * *

И, думаю вы уже догадались, больше этот лекарь нам с Ксюней на глаза не попадался. Ну и ладно. Руки у него всё равно были липкие и отвратительные. Каждый раз, как вспоминал его прикосновения, будто паутина прилипала к коже.