Глава 1
Глава 1
Я никогда не думала, что страх может чувствоваться так же, как желание.
Спина прижимается к холодной дверце шкафа с медикаментами. Затылком я чувствую
металлическую ручку. А передо мной — он. Виталий Сергеевич Громов. Старший медбрат
реанимации. Мой личный ад в белом халате.
Он сделал всего один шаг. Всего один. Но этого хватило, чтобы воздух в ординаторской стал
густым, как сироп. Я не могу вдохнуть глубже — мешает его запах. Мыло, хлоргексидин и что-то
ещё. Что-то тяжёлое, мужское, от чего у меня немеют пальцы ног и почему-то начинает ныть низ
живота.
— Смотри на меня, — тихо говорит он.
Я поднимаю глаза. Это ошибка. Его глаза — серые, почти чёрные сейчас, с расширенными
зрачками. В них нет злости. Там что-то пострашнее. Там внимание. Полное, предельное внимание
ко мне. К моему лицу, к моим дрожащим губам, к тому, как вздымается моя грудь под форменной
блузой. Я чувствую, как ткань натягивается на сосках — они затвердели от страха или от
чего-то ещё. Я сама не понимаю.
Я знаю, как выгляжу. Размер 50–52. Мягкие бока, широкие бёдра, высокая грудь, которая
никогда не помещалась в стандартные халаты. Тонкая талия — да, она у меня есть, но её не
видно из-за всего остального. В школе надо мной смеялись. В колледже называли «наша
пышечка». Без злобы, но мне всё равно было больно. Я привыкла быть незаметной. Я привыкла,
что мужчины смотрят сквозь меня. Или — что ещё хуже — смотрят на мою грудь, а потом отводят
взгляд с брезгливостью, словно я сама виновата, что родилась такой.
А сейчас меня видит он. И не отводит взгляд.
Больше того — он рассматривает. Медленно. Сверху вниз. Я чувствую его взгляд на своей шее,
на ключицах, на том месте, где блуза натягивается на груди. И ниже — на талии, где бедро
расширяется под тонкой тканью брюк. Мне должно быть стыдно. Мне стыдно. Но между моих ног
становится влажно. Я сжимаю бёдра, надеясь, что он не заметит.
Он замечает всё.
— Две недели, — произносит Громов. — Две недели ты ходишь по реанимации, как привидение.
Пробирки бьёшь. Сегодня чуть не перекрыла подачу седативного на перфузоре — давление у
третьего пациента упало. Тётя Зина заметила вовремя, перекрыла систему и вызвала дежурного
анестезиолога.
Тётя Зина — пожилая медсестра с железными руками и добрым сердцем. Она стоит у поста,
поправляет очки и смотрит на меня с сочувствием. Потом переводит взгляд на Громова, качает
головой и тихо бормочет: «Ох, Громов, оставь ты девочку в покое. И так вся трясётся». Он не
обращает на неё внимания. Но я запоминаю этот взгляд.
Меня отстранили от поста на час. Громов наблюдал за этим молча, а потом сказал: